Шрифт:
Ее слова внезапно привлекают мое внимание.
— Что?
Дебби атакует меня с расческой, тянет и дергает.
— Не поймите меня неправильно — мне нравился Харгроув - старший. Но я думаю, что у него были неверные идеи насчет некоторых разновидностей людей.
— Нет-нет. — Я сглатываю. — Что вы сказали перед этим?
Дебби с силой поднимает мой подбородок и осматривает меня.
— Ну, я думаю, их стоило бы оставить гнить в Крипте - преступников, я имею в виду, и больных.
Она начинает укладывать волосы петлями и смотреть, как они ниспадают.
Дура! Какая же я дура!
— Ну и подумайте о том, как он умер.
Отец Фреда умер двенадцатого января, в тот день, когда начались волнения, после того как в Крипте взорвали бомбы. Взрывом снесло весь восточный фасад. Заключенные внезапно обнаружили, что в их камерах исчезли стены, а во дворе нет заборов. Произошел массовый бунт. Отец Фреда прибыл на место вместе с полицией и умер, когда пытался восстановить порядок.
Идея возникает стремительно, словно сильный снегопад, возводящий белую стену, которую я не могу ни перелезть, ни обойти.
У Синей Бороды была запертая комната, тайное место, куда он прятал своих жен... Запертые двери, тяжелые засовы, женщины, гниющие в каменных стенах...
Возможно. Это возможно. Все совпадает. Это объясняет и ту записку, и отсутствие Касси в системе ЦОИО. Ее могли счесть неполноценной. Некоторые заключенные неполноценны. Их личность, история, вся их жизнь стерта. Одно нажатие кнопки — и металлическая дверь закрывается, и их словно никогда и не существовало...
Дебби продолжает щебетать.
— Туда им и дорога, и пусть еще скажут спасибо, что их не расстреляли на месте. Вы слыхали, что произошло в Уотербери? — Она смеется. Ее смех слишком громок для этой небольшой комнаты. Голову пронзают болезненные уколы. — В субботу утром за какой-нибудь час огромный лагерь участников сопротивления, расположенный рядом с Уотербери, был стерт с лица земли. Из наших солдат почти никто не пострадал.
Дебби снова серьезнеет.
— Знаете что? Я думаю, освещение получше наверху, в комнате вашей матери. Как вы думаете?
Я ловлю себя на том, что соглашаюсь с ней, и прежде, чем осознаю происходящее, я уже иду. Я всплываю вверх по лестнице, а Дебби за мной. Я иду к спальне матери, как будто меня несет ветром, или я сплю, или умерла.
Лина
После ухода Алекса все подавлены. Алекс был источником проблем, но все равно он был одним из нас, одним из группы, и я думаю, что все — кроме Джулиана — испытывают чувство потери.
Я брожу вокруг, почти что в оцепенении. Несмотря ни на что, присутствие Алекса, возможность видеть его, знать, что он в безопасности, утешали меня. Теперь, когда он ушел, кто знает, что с ним может случиться? Он больше не принадлежит мне, чтобы страдать от потери, но печаль и гложущее ощущение неверия со мной.
Корал бледна и молчалива, и глаза ее широко распахнуты. Она не плачет. И почти не ест.
Тэк с Хантером обсуждают, не пойти ли поискать Алекса, но Рэйвен быстро объясняет им глупость этой идеи. Несомненно, у Алекса не один час форы, и, кроме того, выследить одиночку еще труднее, чем группу. Они только зря потеряют время, ресурсы и силы.
«Мы ничего не можем сделать, — сказала Рэйвен, пряча от меня глаза, — нам остается лишь позволить ему уйти».
Так мы и поступаем. Внезапно никаких фонарей не хватает, чтобы прогнать тени, часто встающие между нами, тени других людей и других жизней, потерянных в Диких землях, их борьбы, мира, расколотого надвое. Я не могу выбросить из головы мысли о лагере, и о Пиппе, и о колонне солдат, которую мы тогда видели, прячась в лесу.
Пиппа сказала, что нам следует ждать связных сопротивления три дня, но вот третий день медленно переходит в вечер, но никто так и не появился.
Каждый день мы становимся все более психованными. Это не тревога как таковая. У нас достаточно еды и теперь, когда Тэк с Хантером нашли неподалеку ручей, достаточно воды. Весна наступила, животные вышли из спячки, и охота стала лучше.
Но мы полностью отрезаны от новостей — о том, что произошло в Уотербери, и о том, что творится в других районах страны. Когда очередное утро, словно прилив, поднимается над старыми, могучими дубами, слишком легко представить, будто мы — единственные оставшиеся люди во всем мире.