— Ложись спать, — говорит чабан арбичке.

— Рано, — поднимает она тяжелеющую голову.

— Ну, сказал, что ли!

И Разият, вздохнув, как лошадь, с которой сняли хомут, идет спать. А чабан еще чистит ружья, мажет стволы тракторной смазкой.

В степи то и дело попадается дичь. Чабан — охотник по образу жизни, а Саид охотник вдвойне — и по страсти. Всю осень стрелял уток, пока бригада не взбунтовалась — закормил жирной утятиной! Теперь ждет морозов, чтобы пойти на волка, сайгака и лису.

Залаяли собаки. На человека. Где-то за три версты скрипнула телега или ветер донес крик. Саид берет ружье, выходит в мокрую, шлепающую каплями темноту. Хорошо ему: рядом, за стеной, Секки, сирень ее глаз сегодня вся распустилась ему навстречу. От любви стал, как мальчишка. Вот если бы сейчас на кошару налетели какие-нибудь враги. Он сумел бы защитить милые глаза! Долго всматривается в темноту. Собаки молчат.

Ночь. Буруны. Осень.

В воскресенье Саид и Мухадин играли в казака-разбойника. Разбойником был Мухадин. На горячем коне — розовая хворостина — он гнался за чабаном, стрелял и бросал аркан на скаку. Оба выскочили из камышей на берег Кумы.

Секки полоскала белье. Мухадин задохнулся от удачи — можно заодно и бабу пленить! Но большой папка — братьев отца он тоже зовет отцами, это от родового строя, — забыл об игре, что ли, остановился возле горянки.

— Руки береги, вода, как лед! — просит Саид.

Она нагнулась ниже, продолжая свое дело.

— Не хочешь говорить, Секки?

— Саид, — впервые назвала по имени, — мы уедем отсюда.

— Зачем? — испугался чабан.

— Я не могу, боюсь тебя, думать стала много…

— Большой папка, — гнусит казак-разбойник, — убегай, я тебя два раза убил.

— Не уезжай… пропаду тут… с ума сошел, что ли… какая ты красивая!.. Почему раньше не встретил?..

— Хасан стал замечать. Во сне звала я тебя, он слыхал, ногой ударил.

— Кто дал право бить? — Саид побледнел от злости и гнева за унижение любимой. Ты такой же человек, как и он! Где ударил!

— Да здесь… стыдно.

— Покажи!

— Вот, — подняла юбку чуть выше колена — розовый с черным синяк.

У Саида закружилась голова от белизны ее ног. Заскрипел зубами от невозможности помочь ей. Если бы не любил, то поговорил бы с Хасаном открыто, по-человечески. Но помочь, приласкать хотелось. С клокочущим у горла пульсом шепнул:

— Приди ночью, когда уснет он, к овцам.

— Боюсь. Нож точил все утро. К Ибрагимову поехал, там мулла появился, хочет лечить меня… Нет, не от любви… не беременею я… И за тебя боюсь. Уедем мы лучше с Хасаном…

— Пух! — выпалил из винтовки-камышинки Мухадин, и Саиду пришлось падать.

— Фью! — свистнула пуля над головой Саида через день, когда он возвращался с охоты по гребню буруна.

Он присел под кустом, всматриваясь в мглистую степь, откуда стреляли. Ветер стриг темные туманы, швырял их волнистыми кипами на бледное солнце. Охотничий сезон начался. Выстрелы гремели всюду. Знаток оружия, он определил: стреляли из малокалиберной винтовки. Малокалиберка была у Ибрагимова, но Ибрагимов — друг Муратова. Саид незаметно сполз с буруна, прошел домой камышами, о случившемся никому не сказал.

Постепенно узелки распутывались. Неделю назад чабаны из бригады Алимбекова, лучшего друга Ибрагимова, прятали в зарослях на островке десяток овец. Саид видел, заподозрил неладное, но решил, что чабаны делают какую-то махинацию в своей отаре. Через день пришли чабаны из соседнего колхоза, разыскивая пропавших овец. Саид показал на островок. Чабаны Алимбекова отреклись от участия в краже. Алимбеков не изменил хорошего отношения к балкарцу, но Ибрагимов с Саидом не поздоровался. Правда, тут была и другая причина. Надо же случиться, что в этот день памирский волкодав Саида сильно потрепал в степи кавказскую овчарку Ибрагимова, натасканную на людей. И может, поэтому между прежними друзьями пролегла полоса отчуждения. Но был еще один узелок: Хасан целыми днями стал пропадать у Ибрагимова.

Секки вышла на третью ночь. Он гладил ее руку и рассказал о выстреле. Сильно забилось ее сердце. Неожиданно из домика вышла Разият с фонарем и услышала шаги скрывающейся пары.

Утром, когда отара ушла, Разият сказала Саиду:

— Что делаешь, Саид…

— Замолчи! — вскипел он, чувствуя справедливость ее слов. — Молодая еще учить!

Выскочил на баз и столкнулся с Хасаном. В глазах рабочего злость, ревность, мольба, страх. Он угодливо раскрыл серебряный портсигар перед чабаном, и Саид механически взял папиросу, не зная, что с ней делать. Хасан приободрился, дав маленькую взятку, задымил на весь баз. Но плечи мелко дрожат, на губах лиловой пленкой нарастают невысказанные слова обиды, ревности.