Еще не зная, как вызвать Секки, Саид прошел у окна за скирду.

Вышла Секки.

Молча пошли в снежную мглу. Шли долго и быстро, словно уходили от погони. Иногда их догоняли собаки, потом пропадали в темной снежной коловерти.

Саид искал последних слов и не находил. Наконец решился. Но близко в камышах метнулась длинная зеленоглазая тень. Секки вскрикнула и боязливо прижалась к нему.

— Это волк, не бойся. — Он гладил ее медовые волосы и тонул в них губами — все равно сейчас прощаться навсегда.

Пугающе темнели буруны. Навстречу шли и не приближались рати мохнатых оборванцев, размахивающих пустыми рукавами, — кусты качались под ветром. Неожиданно вырос скрипучий великан, мерно топчущийся на льду. Повеяло ужасом вырвавшегося из железного стойла робота, человекобетона. Миг — и глаза присмотрелись: обросшая льдом артезианская труба.

Секки всхлипнула. Он обнял ее, как малого ребенка. Снег лепил в лицо. Она припала к его губам и целовала, впервые в жизни страстно, женственно, без стыда.

— Шайтан! — тихо смеялся чабан, ощущая маленькую твердую грудь под рваным плюшем пальто.

В обнимку уходили все дальше, в буран и мглу.

Залезли в сено под скирдой — и все отлетело. Остались лишь милые завитки на шее Секки, доверчивые глаза, жаркий пламень сердец. Снега отступали. Вокруг качались алые маки на зеленых склонах. По-весеннему шумели альпийские сосны, рокотали кристальными струнами баксанские ручьи… пока серый пуховый рассвет не открыл их, засыпанных снегом.

До поселка идти ближе, чем до кошары. На кошару и нельзя. Пусть сразу увидят все и помогут им.

Так и вошли они на единственную уличку поселка, держась за руки.

В окошках замелькали лица.

В поселке Новая Жизнь несколько длинных домов кошарного типа, камышовые мазанки и кирпичный склад. В одном конце улицы тракторы, телеги, грузовики. На крышах узкие смоленые лодки — странно видеть их здесь, в полупустыне. Бродят куры, собаки, козы. Живет тут человек с полсотни. Вода в лиманах. Уборной нет — есть истлевшая ограда старого база. Клуб, магазин, почта в трех километрах, в благоустроенном поселке механизаторов — там светлые шлакоблочные дома под цинком и шифером, широкие улицы, засаженные акациями, абрикосами и алычой.

Саид и Секки шли медленно, опустив головы, как бы признавая свою вину, но ожидая сочувствия.

Кое-кто вышел, стоял в дверях, еще не зная, как реагировать на столь вызывающее поведение балкарцев. Дядя Вася, объездчик, кивнул подбадривающе, но игриво. Старые ханжи, тайком спивающиеся в своих конурах, думали, их мысли были написаны на лицах:

«Муратов! Такой серьезный, честный, знатный! Не иначе эта сука оплела его колдовством — и это при живом муже!..» Ханжествовали и некоторые молодые. От дверей смешанного, женско-мужского общежития донеслось: «Стиляги!». Из конторы вышел подтянутый Бекназаров. Сразу понял все.

— Муратов, зайди на минутку… один.

И Секки стояла на улице под кинжальным огнем взглядов — любопытных, злых, недоумевающих. Мальчишка-горец поскакал в степь. Она поняла: сказать Хасану. Сирень ее глаз потускнела.

Управляющий увел чабана в кладовую, сел на бочку с ржавой солью, подложив вязанку новых полушубков, выругался, что издавна считалось признаком настоящего руководителя.

— Идиот! Кто же так делает? Ну, попользуйся… а выставлять напоказ зачем? Чего вы приперлись сюда?

— Пусть все знают, не хотим обманывать, вместе жить будем…

— Кино, да и только! Такие дела надо делать по-мужски, незаметно, не трогая семьи. Все не без греха, для того и курорты существуют! А еще коммунист! Пример молодежи подает!

— Ладно. Зачем звал?

— Выкинь дурь из головы! Притворись пьяным, свалим на нее — пусть муж разбирается!..

— Дурак! — побелел от гнева Саид и хлопнул дверью.

Столкнулся с грузином Маркелия.

В прошлом году Маркелия застрелил двух чабанов. Ночью к нему на кошару пришли пьяные. Он пытался уговаривать их. Они сбили его с ног и полезли насиловать жену. Маркелия не растерялся и двумя выстрелами уложил подлецов. Приехавший на следствие начальник милиции Сергеев пожал ему руку. Но кровь эта омрачила Маркелия — он стал подозрителен, необщителен, ревнив. Поэтому многие думали, что Маркелия вступится за честь Хасана. Но Маркелия сказал:

— Муратов, любите вы?

— Любим, Георгий.

— Дом мой и рука моя — твои. Поедем ко мне.

— Нет, к мужу пойдем, скажем прямо.

— С вами пойду. — И обвешанный сумками, рыжий, худощавый силач, удерживающий быка за рог, вскочил на коня.

Маркелия любили и уважали. В день получки — сегодня был такой день — он дежурил в поселке допоздна, потому что в этот день много пили и некоторые становились горячими.

Хасан проснулся с тяжелой головой, отпивался чаем, когда Магомет злорадно принес ему недобрую весть. Маленький муж завизжал, словно насаживая на пику врага, перебил чайные чашки, спешно связал узлы и побежал в поселок. В пути встретил их. Яростно крикнул жене: