Подошел коренастый, как пень, Магомет, рабочий, демобилизованный сержант. Острым самодельным ножом стругает палочку. К Саиду сразу подошли собаки, ворча на Магомета, — они не признавали его, несмотря на его щедрые подачки. Магомет присел, чтобы меньше раздражать собак, закурил и стал рассказывать любовную историю, якобы недавно случившуюся в их ауле.

— И его и ее на куски порезали! — закончил он.

Саид ушел и решил прекратить свидания с сиреневоглазым шайтаном, как назвала Секки Разият. Не Магомет испугал Саида — мольба и страх в глазах Хасана. Брезгливое чувство жалости переплавилось в гордость щедрого чабана, никогда не пользовавшегося чужим добром.

Под вечер Саид возвращался из поселка с собрания, сбивая ярлыгой головки бурьяна. Степь потемнела. Угрюмо шелестел камыш. Вихрились песчаные смерчи. Из камышей вышли трое. В руках палки, что в степи обычно. У одного оказался железный штырь…

Саид катался по дороге, обливаясь кровью. Убили бы, да сумел вскочить и раскрыть большой охотничий нож. Неизвестные побежали. Один застрял в лимане, и Саид полосовал его ярлыгой до большой крови.

Домой пришел с кровавым, распухшим лицом. Братья мигом схватили ружья и поскакали в ночную степь искать обидчиков. Разият спокойно грела воду, чтобы промыть лицо. Вошла Секки и опередила ее. Перевязывая чабана, она метнула глазами стальную ненависть в сторону загадочно улыбающегося мужа.

Залаяли собаки. На пегеньком ослике приехал сухопарый рыжебородый мулла. Он объезжал кошары горцев: подходил великий мусульманский пост, и надо было очистить души правоверных от прегрешений.

Проводил муллу в дом Али.

Мулла вошел к Саиду. Чабан лежал под одеялом. Мулла плотно закрыл за собой дверь, пропел молитву.

— Мир и богатство этому дому!

— Спасибо, отец, садись, отдыхай.

Уважение к старшим по возрасту, гостеприимство, особенно ночью, в степи, взяло у Саида верх над остальными чувствами.

— Мусульманин, — торжественно начал мулла, — думаешь ты о боге?

— У меня отара большая, некогда другими делами заниматься.

Мулла потеребил рыжий ленок бороды.

— Сабля пророка над твоей головой, безумец! Что ты делаешь? Народ судить тебя хочет — кто остановит руку народа? Разве не дал тебе аллах жену? Разве ты не можешь взять вторую?

Саид прикрыл глаза, посапывал, словно засыпая.

— Ты слышишь, Гог и Магог?

— Что тебе надо, отец?

— Посвященным открыто все. Могилу вижу. Свежие листья на ней. В крови сабля пророка. И ты сегодня в крови, зол, печален. Не буду беспокоить тебя. Завтра заеду. Почитай учение всемогущего. — Мулла достал книгу в черной коже и серебре — Коран на арабском языке. Узкое фанатичное лицо осветилось черным огнем глаз. Он раскрыл Коран на заложенном месте. — Помни: «Лев разорвет собаку, если собака приблизится ко льву!».

— У меня свой Коран есть! Лучше раздевайся, поешь, отдохни.

— Где твой Коран? — прищурился старик.

Саид показал на стопку книг.

Мулла вышел и не захотел ночевать на этой кошаре. Потом он целый час говорил с Секки и уехал не раньше, как она разрыдалась от страшных проклятий и угроз. Мулла все-таки согласился благословить ее чрево, взяв с мужа десять рублей. Хасану сказал: «Пока не будет детей, не будет покоя, торопись, мусульманин».

Ночью в родилке Секки жестоко избили. Она была сильнее Хасана и вырывалась, поэтому Магомет держал ее широкой сальной рукой за шею. Хасан бил. Третий стоял у двери — пожилой богомольный мужчина, страдающий язвой желудка. Женщины молча сидели в углу.

Как после бурана, следующие дни на кошаре текли мирно. Рабочие по-прежнему заходили в горницы балкарцев. Разият даже взялась перешить платье Секки.

Саид и Секки не виделись, но на знамени их любви появилась кровь, красный цемент счастья.

Хасан жил надеждой, что Бекназаров поставит его, как обещал, чабаном на дальнюю кошару, — и тогда все наладится, будь проклята эта кошара!

Однажды проснулись от необыкновенной тишины, от сказочного света, льющегося в оконца.

Пришла зима. Завалила Черные земли, домик, отару, собак, свернувшихся клубком у ворот база. Густо падают, торопятся снежинки.

В очаге уже полыхает огонь. Кормов на кошаре достаточно. Длинношерстные матки уже наели за осень курдюки, осеменение прошло хорошо, в большой охоте, и приплод ожидался полуторный. Бывая на других кошарах, Саид ревниво смотрел на овец — его овцы выглядели лучше, не все, конечно, но большинство.

В первое время Муратову давали зерна больше, чем на другие кошары. Когда овцы выправились и бригада взяла обязательства, Саид отказался от добавки.