А что он говорил-то? Ну, так… Не, ну что? Ну что, что – что он спокойно отдыхает, кому какое дело, чего уставились? Вот щас Хуан подойдет, он вас ужо…

По ходу дела Григорий определился с текущими симпатиями: московская полутатарочка из Института культуры (явно не прочь) и пятигорская киска, щеголявшая кастильским произношением, объемными титьками и мраморной крепости (видно!) задком. И мордаха – вполне.

Утром большой автобус – мягкие сиденья, прохладный воздух, большие окна, холодильник! в общем – не «Икарус», совсем не рыча дизельным дымом, начал недельное путешествие по иберийским просторам. Пыльный Толедо потряс эль-грековской картиной, одна картина – музей! с которой непонятно зримо высовывался головой хоронимый граф Варгас. Кордова – тихо, колокола, мечеть с полосатыми колоннами, полуметровой глубины Гвадалквивир под римлянами еще сложенным мостом, остро пахнущий псиной и химией. «Ночной зефир струит эфир. Шумит, бежит Гвадалквивир…» Чего ж он не шумит-то? – спросили у шофера. А-а, махнул тот рукой, хенералиссимо понастроил электростанций, вот воды и нет. Монетки с профилем Франко уже воспринимались как сувениры.

Автобус поднялся до середины хребта Сьерра-Невада, который надо преодолеть, чтобы попасть на юг Испании. Вниз, в пропасти, смотреть было очень страшно, поэтому Григорий слегка поснимал своей (родительской, натурально) кинокамерой (ручной подзавод, 8-мм, старье) общие виды. Водитель, желая потрясти активно кокетничавших с ним испанопочтиговорящих девиц, стал раскачивать его (автобус) вправо-влево на самом краю серпантина. Дикий всеобщий визг. Добродушная ухмылка шофера – вот он де каков! Плюс к тому в Кордове он купил себе новые джинсы, – у старых обтрепались штанины. К изумлению русских, испанский пролетарий, а кто – не богач ведь? считал новенький голубой «Rifle» сугубо рабочей одежей и мог менять ее по желанию, а не по необходимости. Испанопонимающие девки по-быстренькому выяснили предел финансовых возможностей испанского работяги: ну да, два-три раза в месяц меняю, а что вам дались эти штаны, вы-то, я вижу, их не носите? Ну да, не носим… А чего ж, удобно ведь, твои вот, мухер, ляжки вполне прилично выглядели бы в джинсах, а? Да у нас не принято… А-а, не принято… А жалко, они и снимаются быстро, ха-ха-ха! А юбки быстрее, хи-хи-хи! А сколько вы зарабатываете? Этого даже моя жена не знает, еще чего! А она работает? В смысле? Ну, кем она работает? Как это кем, она моя жена! А у нас женщины равноправны! Чтобы работать?! Ну да… А у нас равноправны – чтобы нет… И вам хватает?! Ну, не шикуем, конечно. Да и мы…

Идеалистическое восприятие жестокого мира капитала давало трещины, – так трескалась толстая корка плохого грима на лице молодящейся советской старухи после пятой – под грибочки…

Ой, девочки, девочки, посмотрите же вокруг, красиво как – это уже вмешалась переводчица.

Действительно – очень красиво. Очень. Долины у подножия хребта целиком заросли оливковыми деревьями, и, если смотреть высоко сверху, сплошной покров серебристо-зеленоватой листвы, уходящий за горизонт в солнечной дымке, казался слоем нежнейшего шелка, влажно и неглубоко дышащего по собственной прихоти, – так дышит ранним утром прибрежное море, так, впервые обнажившись и замерев, неслышно сдерживает вдох девчоночья нетроганая грудь, ожидая то ли рук, то ли губ.

Средиземное море было там, за хребтом, но ощущалось уже в Севилье, где по улицам шатались американские военные моряки с бритыми головами и небольшими ежиками волос как раз там, где у католических падре тонзура. Вдоль дорог довольно часто стояли мужички в белой одежде, торгующие апельсинами в сеточных больших мешках, неправдоподобно дешево. Ведро картошки, продаваемой бабулькой на подмосковной обочине, стоило втрое дороже. Это как же понимать? А так – апельсины ночами марокканцы через пролив на фелюгах таскают, – контрабанда… Там они вообще ничего не стоят… А чего ж они у нас-то по два с полтиной? Сколько? Четыре доллара за килограмм. Да ладно, врете – это изумлялся уже шофер – здесь четыре доллара стоит полный баркас… Вот она, эксплуатация рабочего класса – это руководитель Толик. Чьего? – это подумал (про себя) Григорий и улыбнулся саркастически. В ответ ему радостно оскалился групповой стукач.

Малага – это было уже море. Всех предупредили не покупать предлагаемые на улицах золотые украшения: во-первых, поддельные (?!); во-вторых, обратно не ввезешь – на что, спросят, купил (?!!). На улицах торговали голубыми и коричневыми (!!!) гвоздиками, свежей клубникой (начало марта!), ну и золотом. Рыбный рынок потряс не громадными мерланами, от которых можно было отрезать любой понравившийся кусок (!!!!!) и не прочей морской снедью, включая лангустов и прочих гадов морских, а полным отсутствием рыбной вони и блестящей чистотой молочно-белого кафеля.

Чуть поодаль от Малаги по направлению к Гибралтару – Коста-дель-Соль – автобус, уверенно поворачивая запыленной мордой, отыскал высокий белый отель: все как положено – пальмы, шезлонги, голубой бассейн во дворике. А вода, вода, – спрашивали, замирая от надежды, – теплая? В бассейне – двенадцать, в море – десять, – вы что, начало марта только! Жаль…

На следующий день после завтрака постояльцы гостиницы – пожилые датчане и голландцы – дивились, выскочив на балконы, идеальной крепости русского духа: многие из группы сигали с бортика в бассейн – морская же ж вода ж!

Море оказалось не серого цвета, как Черное, а вовсе зеленоватого, с дальним переходом в темную синеву, с большими кораблями совсем у горизонта, – где-то там, через пролив, была Африка, откуда дул несильный теплый ветер; вот он, казалось, весь мир, готов распахнуться – живи в нем, где хочешь… Э, нет, сынок, не здесь наша Родина… В белом пляжном песке часто попадались катышки битума, а в кафе прямо на пляже сидели все те же датчане да голландцы.

В Гибралтаре (экскурсия на полдня), где запирает Геркулесовы столбы принадлежащая Англии гора с пушками и ракетами, Григорий купил себе черные вельветовые джинсы, сделал выбор в пользу потомицы Золотой Орды, долго смотрел на марокканский едва угадывавшийся берег, а пятигорская девица, осознавшая, что задержалась распахнуться, на обратном пути все учила будущего дипломированного лингвиста правильно выговаривать ceresa mia rosada, chinita mia, paloma mia blanca… Григорий даже затосковал беспричинно, – ностальгия, что ли?

На вечеринке в честь русской группы хозяин отеля терзал идеологическую невинность советских молодых людей: и друг-то он Пиночета личный; и на рыбалку выходит в Атлантику раз в неделю, никого не спросясь; и живете вы бедно – в бар не ходите, горничных не дерете, по кабакам прибрежным не сидите – а там фламенко… Гостям наливали красницкого, сам хозяин пил виски. Григорий не выдержал психического давления – заказал себе в баре рюмку настоящего хереса, не молдавского крепкого , а из города Херес. Пряная духовитость вина вдохновила его побеседовать с голландской супружеской четой, наблюдавшей за русской пляской в кружок под пение «Баккара».