– А может, Григорий Андреевич, вам самому – ей приятней будет…

– Не думаю, нет, ни к чему это. Сделай вот, как я сказал, и все на этом.

– Хорошо, конечно, сделаю, сейчас же перезвоню.

– Ну все, будь здоров, с праздником.

– Да я некрещеный, мне это все как-то… Спасибо, конечно…

– А это неважно. Давай, до понедельника, отбой.

Не то кому-то далекому, не то самому себе покачал решившей быстро седеть головой (на будущий год – полтинник!) Григорий Андреевич, Григорий, Гришка – ну что ж ты пацанишься, подумал он, не шестнадцать же, ты что? Можно подумать… А можно и не думать, ожесточился вдруг, можно и не думать, кой черт вечно я должен думать – не хочу… О Господи, ну что ж такое – опять! Ну нравится она мне, – так мало ли кто мне нравился… Э-э, приятель, оборвал он себя, так долго-то без ничего это кто ж тебе нравился? Слово-то какое отвратное – нравится… Погода нравится… А от других-то слов не ты ли всю жизнь – о-хо-хо, уже всю? – не ты ли скакал жеребчиком? Да уж – поскакал таки изрядно… А теперь – опять жеребчик, мышиный только? Смехота… Вот уж точно – грехи наши тяжкие… Ну вот, приплыли, ты еще каяться начни – самое будет оно, Григорий свет Андреич, оч-чень вам к лицу. Давай, схиму прими, сооруди избушку, туесок берестяной, – да не поможет. И там станешь на иконе ее лицо высматривать, – у-у, богохульник…

Он посмотрел на часы – минут семь-восемь оставалось до полуночи – придавил каблуком окурок, поднялся на церковное крыльцо и встал у дверей. Тотчас двинулись из них сквозь расступившийся народец рослые мужики с хоругвями, – они поглядывали на непроницаемое и строгое лицо лощеного вида мужчины гордо и немного стеснительно. Вышел священник, молодой, важный, старого-то схоронили в прошлом году здесь же у храма, в ограде. Появились неприятного вида бочкообразный, сальные жидкие волосы в косице, дьякон и несколько женщин-певчих. Батюшка сказал им вполголоса: «Сегодня не торопимся, не спешите», помахал кадилом ловко, ладанный дымок обволакивал торжественно. Пропели положенное, и вот: «Христос воскресе!», «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» выдохнула едино толпа, крестясь и радуясь. Григорий Андреевич тоже – крестился и радовался. Пошли вокруг церкви, медленно, ритмичное шарканье многих сотен подошв по бетонной дорожке – как трещащий шелест пальмовых ветвей на ветерке. А вот и, действительно, упавший с юго-запада новый воздушок тронул серебряно заблестевшие тополя – шорох трепещущий, – не старые оливы на Масличной горе, нет, конечно – а все же… Хорошо.

Встали опять у крыльца, запели «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»; Григория Андреевича раздражала низенькая, едва ему не в пупок, со сморщенным умильно лицом бабулька, упрямо и гнусаво голосившая «из мё-о-о-ртвых», перебивая этим «ё-о-о» общее согласное пение. Кончилось волшебство. Григорий Андреевич вздохнул о чем-то, самому непонятном, перекрестился напоследок и пошел к машине – ждать дачную соседку Наташу и ее мать, с которыми он приехал.

Начали щелкать машинные двери, подходил народ – разъезжаться. Много молодых, ох как много, ох каких молодых, они сбивались в группки – ржанье, гогот, мат плебейский, подначки, по оттопыренным девчачьим задницам хлопанье: «Поедем, поедем, Галка, разговляться, – нас всего четверо…» – «Говели вы, как же… Постились, а то, гы-гы, со вчера… Напугали, что ли, вон Олька тоже поедет…» Из езженного джипарика вышла нестарая, толстая и сильно раскрашенная тетка, встала у капота, глядит в поле. Открылась задняя дверь – раз, раз, раз – выскочили трое девиц, юбки короткие, ноги голые, на каблучках. Встали, на машину откинулись, коленки скрестили – кому, господа хорошие, компанию составить на ночь праздничную? Двое мужиков у белого «вольво» с другой стороны дороги оглянулись, потоптались чуток – пошли договариваться. Постыдились бы, подумал Григорий Андреевич, у церкви-то прямо – чересчур. А сам, а сам, засовестился он, вокруг храма шел – о Боге нешто думал, – нет ведь, о плечах душистых, о руках нежных, о глазах серых лукавых – ох-х… Как там Товстоногов-то гудел-похрипывал: «Только я глаза закрою – предо мною ты встаешь, только я глаза открою – над ресницами плывешь…» Да-а… А пловчиха-то, что в бассейне, краснея, здоровается – недурна, экий танкер нефтеналивной, – нет, тяжела, ворочать замучаешься. Да и ни к чему это, – не она плывет над ресницами.

Дымчатая весенняя темень распахнулась, когда они подъехали к даче, включенным на участке прожектором, – младшая Григория Андреевича дочка расстаралась. У нее была в гостях подружка Саша, соседки Наташи дочь. Расцеловались, конечно, троекратно, с дочерью по-отцовски, с подружкой – не совсем по-отечески, а той – хоть бы хны, с нашим удовольствием. Наташа уехала завезти мать к себе, потом вернулась. Стол был уже девчонками – по двадцати одному годику цыпочкам – накрыт, – Григорий Андреевич рассказал им, как, куда и что, заранее. Жена его осталась в Москве по каким-то своим ученым делам; куличи на эту Пасху были поэтому покупные, итальянские – невкусно, кексы резиновые. Зато – горкой на фарфоровом блюде – луковой шелухой крашеные яйца, огурчики-помидорчики-зелень, крупно ломаный свежий хлеб, осетринки-балычки, мяса разного, сыры, закуски-заедки, соусы – вдохновляет налить по первой, полненькой.

– Девочки, кто что будет пить? Знаете старую мудрость – вечеринка удается, если девицы споперва по сто пятьдесят коньячку примут, тогда – все отлично… Так что?

– Я – «Малибу», – это дочь.

– Я тогда тоже, – это Сашка, явно которая от коньяку не отказалась бы, кабы не тут же сидящая мать. Это уже бывало.

– Наташ, а ты?

– Я не знаю даже, мне бы полегче что-нибудь.

– Так чего? Здесь ведь, как в Греции, всё есть… – Григорий Андреевич вздохнул, глаза увел к зарешеченному окну. – Жалко, не все…

– По маменьке соскучился? – дочь, ехидная.

– Знаешь, вот есть «Мутон Ротшильд», «кадэ», конечно, но две тыщи третьего, Бордо, чистый вкус, кислоты ни грамма, – давай?

– Давай.

– Ну и славно, а я тогда, с вашего позволения, водочки… – налил из хрустального графина полную высокую и узкую рюмку; широкожерлых не любил – чего пасть разевать зазря.

– Папенька, а ты же виски пить собирался вроде? Или коньяк? Чего ж?

– Не знаю, так как-то… Ну, с кем стукнемся? – Григорий Андреевич взял в обе руки по крашенке, выставив острые их концы между согнутыми указательными и большими пальцами. – Ну, девчонки, вперед! – Хрумк! Хрумк! – раскололи… – Так вот, значит, разбили папашке оба яйца – и правое, и левое… Христос воскрес, девчонки!

– Воистину воскрес! Воистину… – выпили.

Он облупил шелуху, макнул яйцо в соль, взял огуречную дольку – положил на тарелку, не откусил. Налил еще – полную.

– Дамы, с праздником! – выпил. – Я вот, в церкви были, – монахини там, натуральные, в черном, в скуфейках, – как это называется, на головах? Я так помыслил, филологически: красная девка, красивая – клубничка, да? А черная, ну монахиня или, скажем, ищущая…

– Чего ищущая? – спросила Наташа, давно уже любые поиски прекратившая, – недосуг ей было – искать.

– Чего, чего… Того… Бога – чего… Ну, все равно. Так вот, черная, значит – черничка. А южанка, допустим, выпуклая, та – ежевичка…

– А сам ты кто? – Наташа прищурилась на него, усмехаясь. – Огурчик?

– Огурчик, да, только малосольный уже, не свежий. Словами-то вообще прыгать – легко, чего легче… Вот вам – гейша, гойша, нет, это неправильно, вот – Мойша. В смысле – Ветхий Завет. Гойка. Койка. Или вот у князя нашего Юрия половецкая, что ли, жена была. Кончака звали, – славное имечко… А тут недавно одним глазом волейбол смотрел бабский, пардон, дамский – слышу фамилию: Попович, хорватка, не космонавт Попович, а Попович, – на первом слоге… Поглядел, да, точно, Попович, соответствует.