– Значит, так.

Или так:

– Дорогой мой, а ты не забыл вообще про мое существование?

– Знаешь, извини – забыл.

– Ну, хамлетон… Может, вспомнишь?

– Ты не обижайся.

– Буду.

– Не надо, ни к чему. Пока.

– Пока…

Или:

– Ну как ты?

– Спасибо, надеюсь, и ты – неплохо.

– Плохо.

– Что-нибудь случилось?

– Вот именно, что ничего не случается. И никто.

– Ну уж – никто…

– Кто, никто… Ты-то не случаешься! Или случаешься, да не со мной.

– Ты, давай-ка, тон этот брось. Что за дела?

– Это кто – давайка?!

– Так. Ты что хотела?

– Что обычно. И сейчас хочу.

– Вот и хоти. Это не вредно.

– Я тебе вот что хочу сказать. Знаешь ведь – я цитаты люблю, так вот, по Чехову, буква в букву, но иносказательно: «Разница между временем, когда меня драли и когда перестали драть, была страшная». Страшная, понял?

– А ты не бойся.

– Я тебя ненавижу.

– А я тебя – нет. Будь здорова.

Звонок. Звонок. Звонок. Звонок. Звонок. Эсэмэска: «Возьми трубку, пожалуйста!» Нет уж. Баста. Финита. Финиш. Он же – старт.

Через пару недель Григорий Андреевич заболел. Гулящий какой-то вирус крысиными когтями скребся в бронхах половины Москвы, – начало июня было холодное, ветерки и ветрилы с удовольствием походя рвали растяжки на Садовом кольце и Тверской, соревнование же между голубями и дождем неизменно заканчивалось к вящему удовлетворению монументов, и даже Достоевский – «памятник русскому геморрою» перед Библиотекой отмыто блестел глубоким и тяжким раздумьем. Григорий Андреевич промаялся в своем уютном кабинете весь понедельник, накачиваясь разноцветной лекарственной гадостью, во вторник стало еще хуже – ложись да помирай, и пропуск рабочих дней по нетрудоспособности стал неизбежным. Пес бы с ним, думал он, обойдутся и без меня недельку, в конце-то концов – могу я заболеть или нет? Можешь, можешь, отвечал он себе, – только что ты врешь: обойдутся – не обойдутся… Без Марины столько времени – можешь? Не знаю… А ты подумай. Чего тут думать – не могу.

Болеть Григорий Андреевич уехал на дачу – тихо, воздух чище, никого. То-то и оно – никого… Даже вируса. Чокнуться не с кем.

Заработала скоро освободившаяся от заботы о носовых платках и пилюлях голова, перестал царапаться в груди тот самый лисенок-простуда, которого прятал у себя на животе до полного прогрызания внутренностей юный и мужественный спартанский придурок, бархатистым раскатом с табачным подкашлем наполнился голос; Григорий Андреевич позвонил Марине и попросил ее – не одной, не одной, дорогая, ну что ты, конечно! – приехать к нему на дачу, навестить болящего, проведать, – подружку возьми, – я Вовке велю, чтоб он распорядился насчет работы и прочего, пусть и он приедет – да ради Бога! В понедельник. Жду.

Он и впрямь очень долго ждал ее, очень – всегда. И не знал об этом, пока, наконец, не дождался. Негоже человеку быть одному, хотя бы и быв со всеми.

Гостей-то надо привечать. Григорий Андреевич поехал в городок за вкусностями.

Непраздно и одиноко ходящий по рынку солидный мужик с портмоне мягкой кожи, в котором хорошо заметны еще и не хрустящие, а мягко липнущие к пальцам красненькие, в воскресенье утром, когда обалдевшие от недельного городского забега дачники спокойно спят под шиферными крышами и не видят сны, – такой мужик может восприниматься обитателями рынка только как разрешенная к охоте дичь. Таким они его и видят.

– Картошечки не желаете? Рязанская, самая ранняя… Укропчиком ее…

– Озимая, что ли?

– Шутник вы какой! Так вешать?

– Не-ет, мы ее по-другому казним… Возьму.

Звуковое оформление рыночных рядов и закоулков – как в перерыве парламентского заседания: смех, шепот, ругань, перекликиванье партнеров и конкурентов, зажигалочный цок, зазывный клекот, – как там, так и тут – купля-продажа. Только на рынке обманывают реже. А мясной вопрос и здесь – пованивает…

– Свининки, говядинки? Шейка-лопатка-вырезка-окорок! Поросята молочные, печенка сегодня знатная… Мужчина! Молодой человек!

– Мужчина охлажденный или мороженый?

– Какого скажете! Только, на вас-то глядя, сама распалишься – товар потает…

– Так я и поверил… Знаем – плавали. А на печенку – кого из графьев забивали?

– Почему графьев? Прынцы да прынцессы – стадо целое…

– Собственная хладобойня в Самаре?

– Не-е… Воронеж. И не собственная. Была бы моя – стояла бы я тут…

– А ты ходи.

– Где здесь ходить-то? Оно мне надо? Здесь на мясо глядят…

– А по прилавку – чем не подиум, – годишься, вполне; отбоя не будет от клиентуры.

– И так нет. А толку? Мое мясцо не укупишь, а даром – тоже резону нет. Спонсора бы – вас вроде…

– Все, уговорила, – засмеялся Григорий Андреевич, – так сделаем: лопатку и шейку – килограмм по пяти.

– А окорок – не интересует?

– За прилавком – не вижу. Другим разом…

Черешни, клубники, абрикосов поспелей, огурчиков,

луку репчатого пару кило, – давай, мон ами, бери-ка все это хозяйство и к той вон машине подтаскивай, – я подойду, только рассчитаюсь, нет, арбуз не нужен – рано пока.