— Прости, в туалете был. Ты где?

— Я у входа, куда дальше?

— Поднимайся в номер восемьсот двенадцать.

— А меня пустят?

— С чего бы им тебя не пустить?

— Ну не знаю, может, нужен какой-то специальный пропуск.

Я зашла в холл и поняла, что тут без не то что пол-литра, тут и с целым центнером не разберешься, куда идти.

— Давай я спущусь и встречу тебя, — он снова смеялся надо мной.

И мне это нравилось.

Он встретил меня немного взъерошенный и уставший. Как будто он уже несколько суток не вылезает из этого номера.

Мы подошли к лифту странными окольными путями.

Я чувствовала себя еще хуже будучи ведомой по коридорам, может, я и не выглядела, как проститутка, снятая на ночь, но внутренне у меня было как раз обратное ощущение.

Из окон его номера было видно Останкинскую телебашню. Я вспомнила про Сашку, который повез деньги за ротацию рекламного ролика (я, конечно, знала, что деньги он повез не в саму башню, но мысль навевало), про Женьку, сидящую на моей кухне и уже, наверное, сто раз прочитавшую хистори в аське и все содержимое моего компьютера, Эмиля, который уже наверняка снова напился и храпит в ванне, маму, рассказывающую Нонне Брушевской про то, что я переспала с Максом, и тут я поняла, как же мне классно… И какая отличная вещь — гостиницы. Теперь я понимаю, куда сбегают люди, когда весь мир надоедает.

— Мне бабушка в детстве рассказывала, что в Останкино есть ресторан «Седьмое небо», что он даже крутится. Интересно, он существует? И сколько там стоит поужинать?

— Не знаю, есть он или нет, но мы можем сводить туда твою бабушку, пройти-то туда все равно возможно, а еду возьмем с собой.

— Нет, бабушке не до «Седьмого неба» в Останкино, она и так на Небе № 7!

— Прости!

— Ненавижу, когда извиняются в таких случаях. Как и все нормы приличия.

— Я заметил!

Макс улыбнулся.

— Тут хорошо! Мне нравится! — сказала я ему, осматривая номер.

— А мне нет. Но это не важно!

— Зачем ты тогда тут проводишь выходные, если тебе так не нравится?

— Да вчера в жуткую пробку попал, когда загород ехал, решил заехать и выспаться под кондиционерами, у меня же в доме пока не поставили их, а квартиру я… девушке оставил. Поэтому, чтобы не спать в машине, решил снять первый попавшийся номер.

— А ты не мог к друзьям поехать? Или по скорому поставить кондиционеры?

— По скорому это как? Минимум десять дней ждать. А к друзьям… а что у друзей?

— У тебя же сто пудов много крутых друзей, у которых дома есть кондиционеры. Почему бы тебе не поехать к ним?

— А почему бы мне не снять номер и не отдохнуть в выходные?

— Почему у тебя нет детей? — спросила я его напрямую.

— А у тебя?

— Так нечестно. Я первая задала вопрос, и потом мне двадцать, а тебе тридцать три…

Макс опешил, чуть взболтнул головой и спросил:

— Я тебе не говорил, сколько мне лет! Откуда ты знаешь?

Чтобы не сдать маму (потому что тогда мне и просто секса не светит), а также чтобы он не подумал, что я молодая разводчица мужиков на деньги, нужно было срочно придумать что-то поправдоподобнее:

— Ты будешь смеяться! Мне нагадали постель с мужчиной, которому тридцать три года… Правда, я во все это не верю.

— Мне тридцать три!

Не могу сказать, что Макс мне не поверил. Удивился — да, но отчетливой лжи не отследил. Но Друг из Бронкса прав — Москва и правда располагает к вранью. Тотальному.

— Что еще сказала твоя гадалка?

— Чтобы я избегала сквозняков и черных кошек! Да ничего особенного — как и всем, слезы, любовь и неприятности.

— Судя по тебе, последние два слова ты считаешь синонимами.

— Откуда мне знать — я никогда ничего не любила. Кроме как залить моцареллу оливковым маслом, посыпать базиликом и макать туда черный хлеб.

— А ты забавная.

— Да я на полставки в цирке подрабатываю и в труппе Регины Дубовицкой. Кстати, почему ты трезв?

— Ну не знаю. А ты думала, что если гостиница, то обязательно шлюхи, шампанское и горы кокаина!

— Что-то вроде того.

— Проститутки были вчера. Две.

Я молчала. Старалась не смотреть на него косо.

Он мне ничего не должен.

Тем более верности.

— Я к ним, если честно, очень уважительно отношусь, ну по крайней мере не испытываю ни чувства брезгливости, ни отвращения. Они ведут честную игру, — он продолжал свой монолог.

Я молчала. Старалась держать свои шары, чтобы те не вылетели из орбит.