Ничего необычного не находил в этой легенде Данила Наумов. Более того, она показалась ему вполне правдоподобной. Узнал он также от старых промышленных людей, живших в Туруханске, что, когда горела Мангазея, из города в тундру ползли полчища тараканов, спасаясь от огня. Он не поверил бы этому, если бы собственными глазами не прочитал отписку Матвея Бахтиярова царю Михаилу Федоровичу о пожаре города. Бахтияров писал: «Волею божею, государь, половина города выгорела до тла, а из остальной половины ползут тараканы в поле. И видно быть и на той половине гневу божию, и долго ль коротко ли и той половине горети, что и от старых людей примечено».

После пожара 1642 г. Мангазея никогда больше не отстраивалась в своем прежнем виде. Ее великолепие, ее красота не вернулись в ее стены, на ее улицы, в храмы, терема. Мангазея осталась такой, какой ее увидел Данила Наумов.

Старшие воеводы Сибири сделали, кажется, все, чтобы спасти престиж города. К проведению этих «спасательных» мер было привлечено местное духовенство. По мысли «духовных отцов» Сибири и прежде всего архиепископа тобольского Симеона, Мангазея должна была иметь своего святого, покровителя и заступника звероловов-промышленников. Это могло бы, по их убеждению, поднять славу Мангазеи как «прочностоятельного» города. Такой святой действительно вскоре появился, конечно, с помощью искусно подстроенного чуда — явления чудотворца Василия (Убиенного) Мангазейского. Василий-чудотворец стал местным церковным патроном. История церковного чуда читалась с интересом и имела прямое отношение к последствиям пожара 1642 г.

Рассказывали, что однажды, вскоре после пожара, «в месте топком и грязном», через которое издавна проходили по доске, соединявшей съезжую избу и соборную церковь Троицы, «вышел гроб из земли… и тое де доску гробом переломило». В начале 50-х гг. по распоряжению воеводы Игнатия Корсакова торчащий из земли гроб, к тому же бывший на виду у всех, обнесли оградой, чтобы «да не приближатся к ней зверие и скоты». С того времени стали распространяться слухи, что в гробу захоронены мощи мангазейского чудотворца. Эти слухи проникли в самые глухие уголки Сибири, и на поклон к новому святому стали стекаться всякого рода увечные и больные люди в надежде на исцеление. Вокруг «святого» создавался религиозный культ. Десятки промышленников, возвращавшихся через Мангазею с Лены и с других отдаленных мест, шли жертвовать чудотворцу соболей и немалые суммы денег, которых оказалось достаточно, чтобы соорудить над гробом часовню, поставить в ней иконы и нанять священника. Год от года разыгрывалась благочестивая фантазия. Наконец в дело вмешался тобольский архиепископ Симеон, который своей властью решил канонизировать «святого», и с этой целью он послал в Мангазею попа Ивана Семенова. В присутствии последнего гроб вскрыли. В нем оказались кости юноши лет 15–16, одетого в простую одежду и обувь. Установить его имя и происхождение было нетрудно. Через год десятки людей рассказывали «точную» историю мученичества чудотворца. Большинство все же сходилось на том, что это был простолюдин, работный человек одного мангазейского богача. Он служил в его лавке, и хозяин мучил его жестоко. Во время одного из приступов бешенства хозяин ударил юношу связкой ключей в висок и убил. Случилось это в годы воеводства князя Мосальского и Савлука Пушкина. Называли и имя юноши — Василий Федоров. Неизвестно, существовал ли Василий Федоров в действительности и произошел ли с ним подобный роковой случай, но это было неважно. Важно было другое: легенду о мученике и чудотворце официально признала церковь. С этого времени Мангазея «приобрела» своего «святого» — Василия Мангазейского. Но и он не спас город от запустения.

Отцам церкви пришлось отступить от затеи укрепить славу и могущество Мангазеи с помощью подстроенного чуда. А мощи Василия Убиенного перенесли в другое, более модное место, в Троицкий Туруханский монастырь, основанный в 1660 г. На это решился черный поп Тихон, библиотекой которого пользовался Данила Наумов. «В Мангазее дерзновением своим, — писали впоследствии об этом, — и не отписався к нему, митрополиту, гроб ночною порою в часовне вскрыл и мощи, которые называют Мангазейского чудотворца, смотрел и в новый гроб переложил и в Мангазее в соборную церковь из часовни со звоном перенес и молебствовал и из Мангазеи перевез на Турухан в Троицкий монастырь и поставил в церкви в монастыре, где он, Тихон, служит, по правую сторону царских дверей». Характерно, что события эти разыгрались незадолго до того, как Мангазея была покинута жителями.

Не дало желаемых результатов и укрепление Мангазеи как административного центра воеводства. На протяжении 30–60-х гг. XVII в. тобольские и центральные власти, вопреки здравому смыслу, продолжали сосредоточивать в городе управление всеми зимовьями, большая часть которых находилась к востоку от Енисея. Удобнее и полезнее было бы расположить его если не в Туруханском остроге, то поблизости от него, так как основной торговый и промышленный люд направлялся в эти годы по Нижней Тунгуске на реку Лену. В старых же районах Мангазейского уезда соболь был выбит, пушные промыслы передвинулись на восток. Об этом писали в своей челобитной царю Михаилу Федоровичу промышленные люди Мангазеи еще в 1627 г. Они сообщали, что около Мангазейского города, Туруханского зимовья, вверх по Енисею и по Нижней Тунгуске соболи и бобры «опромышлялись». Через семь лет они повторили свою жалобу, заявив, что во всех старых «землицах» «живет беспромыслица».

О переводе управления Мангазейским уездом в Туруханское зимовье первый написал воевода Григорий Орлов. В 1634 г. он вынужден был даже оставить на время город и поселиться на Турухане, откуда ему удобнее было руководить всеми делами. Просьбу переместить резиденцию воеводы в Туруханское зимовье посылал в Москву в 1640 г. и воевода Никита Борятинский. Воевода Петр Ухтомский также «сидел» в Туруханске, а в Мангазею приехал после «ярманки». В 60-х гг. в управлении Мангазеей наступил кризис. Сибирскому приказу пришлось собрать в Москве бывших ранее в Мангазее воевод и спросить их мнение — нужно ли оставлять в городе «государевы службы». Ответ был единодушный: Мангазею следует покинуть, а воевод перевести на Енисей. Но и на это Сибирский приказ должным образом не отреагировал. Тогда мангазейский воевода Родион Павлов в 1668 г. своей властью приказал из-за «хлебной скудости» перевести на «вечное жилье» часть мангазейских казаков и стрельцов в Туруханское зимовье.

Свидетелем дальнейших событий в городе и уезде Наумов был сам. После отъезда Павлова послал новый воевода отписку в Сибирский приказ и просил разрешения «срубить» новый город. На этот раз ответ не задержался: царь разрешил оставить старую Мангазею и построить новую.

В связи с этим пришлось снова ехать в Мангазею. Редкое население, все еще остававшееся в городе, уже слышало о царском указе и приготовилось к отъезду. Случилось это в июльский, не по северу жаркий день 1672 г. С утра, забрав немудреный скарб, «жилецкие люди» — кузнецы, сапожники, скорняки, шорники, калачники, пивовары и другие ремесленных дел мастера — в паузках отплыли на Турухан. В городе остались заколоченные наглухо ставни некогда оживленных государевых служб, забитые двери торговых амбаров, покосившиеся избы, разбросанные по улицам остатки ненужной домашней утвари. С двумя стрельцами из города выехал и Наумов. Издали видел он над Мангазеей стаи встревоженных птиц, поднявшихся над колокольнями и куполами церквей, над полуобгоревшими крепостными башнями и притихшей рекой. И снова подумалось и помечталось: нет не умрет Мангазея в веках, многое, очень многое связано с этим городом у русского народа. Всегда останется жить она в народной памяти величественной и гордой, высоко вознесшейся «над Тазом рекой», а затем погибшей, как легендарный град Китеж.

Окончательный итог своих «исторических занятий» Данила подвел, вернувшись из поездки в Мангазею. В истории ее он отметил несколько этапов. За семьдесят два года она знала расцвет и падение. В ней сталкивались противоборствующие силы, от нее исходило насилие над массой обложенного ясаком местного населения и угнетение русских промышленников. Но вместе с тем рождались в Мангазее и смелые планы открытия новых «землиц», новых путей в «море-окияне».

Расцвет торговли и промыслов, подъем самой Мангазеи как города, построенного руками умельцев, сопровождался бурным развитием народного мореплавания через Ямальский волок.