***Я запамятовал свою роль, а была онатак ясна и затвержена, такблаголепна. Дымок от ладана,в кошельке пятерка, в руке пятак —только света хриплого или алогоя не видел, орехов не грыз сырых,ибо детских жалоб моих достало бына двоих, а то и на четверых.Звякнул день о донышко вдовьей лептою.Отмотав свой срок, зеленым виномопоен, в полудреме черствеющий хлеб пою,метеор, ковыль на ветру дрянном.Славно тени бродят при свете месяца.Что-то щедрое Сущий мне говорит.И в раскрытом небе неслышно светятсязолотые яблоки Гесперид.***…там листопад шумит, а облако молчит,там яблоня растет, меняя цвет и облик,и ближе к осени, когда топор стучит,не лицедействуя, плодит себе подобных —вот здесь и оборвать, апостолу Петрувернуть ключи, вскочить, сойти с трамвая,застыть юродивым на голубом ветру,в карманном зеркальце себя не узнавая —а можно и начать — снег первый, словно гжель,летит, забывший собственное имя,витийствует метель, и срубленная ельукрашена плодами восковыми…Под утро, когда пешехода влечетк обиде и смертной тоске,явился и мне карамазовский чертс бутылкою спирта в руке.Пускай я не против амуровых стрел,но этого гнал бы врага,когда бы так жалко дурак не смотрел,под шляпою пряча рога.К тому же и выпивка… Черт, говорю,с тобой, омерзительный дух.Мы примем стаканчик, и встретим зарю,а там и рассветный петухзальется победною трелью — и ты,монахам внушающий страх,как крыса позорная, юркнешь в кусты,исчезнешь в межзвездных полях.За окнами слышалось пенье дождя —потоки младенческих слез.Вернулся он с кухоньки, спирт разведя,и даже стаканы принес.Я дал ему сыру, и дал помидор,и с легким стесненьем в груди —давай, говорю, мой ночной прокурор,пластинку свою заводи.И с места в карьер негодяй у стола,сто грамм осушивши со мной,промолвил: «Душа твоя так же тепла,как этот напиток дурной.Должно быть, технический, черт подери,нечистый, как, впрочем, и я.И ты, сочинитель, гори не гори —ужасен итог бытия!»Смолчал я, и налили мы по второй,храни нас всесильный Юпитер!И выпил мой богопротивный герой,и губы змеиные вытер.«Смирись навсегда, горделивый поэт, —смеялась хвостатая пьянь. —Бессмертья блаженного, в общем-то, нет,а есть — только сущая дрянь.Когда соловей распевает свой гимнзаре, это чушь или ложь.А правда одна: ты родился нагим,таким же и в землю уйдешь.Засим не поможет тебе ни Минюст,ни влажный российский язык,ни важного Гегеля бронзовый бюст,ни тонны прочитанных книг».Но я отвечал ему: «Братец, шалишь!»,себя осеняя крестом.«Смотри, например, как летучая мышьпарит над осенним мостом.Как белая лошадь арабских кровейгарцует над трупом холодным.Как ловко влечет стрекозу муравейна радость личинкам голодным.Допустим, пророк презираем и наг,но в силу написанных строкостанусь навек я в иных временах,а значит, я тоже пророк!»И так от души показал я ему,что бедный козел и нахалисчез, испарился в дождливом дыму —и даже бутылки не взял.***Вот гуляю один в чистом поле я,с целью сердце глаголами жечь,и гнездится в груди меланхолия,а по-нашему — черная желчь.Жизнь постылая, что ты мне выдала?Ведь не просто я пел-ковылял, —хлопотал, мастерил себе идола,резал, красил, на гвоздик цеплял.Здравствуй, бомж венценосный, со взоромгорящим, легкий, как шар голубой!Знаешь нашего главного ворога?Не слыхал? Ну и Брюсов с тобой.Снежно, влажно на улицах жалкогогородка, и свобода сладка,удивляйся, взвивайся, помалкивай,покупай сигареты с лотка —но какого ни высветишь генияв тесноте отступающих лет,в переломленном нет просветленияи в истлевшем сомнения нет.***Медленно, медленно гаснет несытый ночной очаг,Где-то на севере дева читает Библию при свечах.Бог говорит мятежному вестнику: «Успокойся!»Где-то на севере, где подо мхом гранитблещет слюдою синей и воду озер хранит,верстах в востоку от Гельсингфорса.Где-то на севере — был, говорят, и такой зачин.Если поверить книге, извечный удел мужчин —щит и копье, а женщин — шитьё, да детинеблагодарные, с собственною судьбой(девочкам — вдовьи слезы, мальчикам — смертный бой).Дева читает книгу, матушка чинит сети,добрый глава семейства, привыкший спать у стены,(руку под щеку, на столик — трубку), обычные видит сны —нельма и чавыча, да конь вороной, наверно.Свечи сгорают быстро. Вьюшку закрыть пора.Всю-то округу завалит первый снежок с утра.Бог уверяет дерзкого: «Я тебя низвергнув ад без конца и края». Кожаный переплетвытерся по углам. На окошке осенний ледскладывается в узоры: лишайники, клён, лиана.В подполе бродит пиво. Горестно пискнет мышь,в когти попав к коту, а вообще-то ни звука — лишьтрубный храп старика-отца — он ложится рано.***Меняют в моем народеСмарагд на двенадцать коней,До страсти, до старости рвутся к свободе,И не знают, что делать с ней.Облаков в небе глубоком —Что перекати-поля в степи,И недаром своим пророкамГосподь завещал: терпи.А мы ни петь, ни терпеть не умеем,Знай торопим зиму в чужом краю,Загоняем бедных коней, не смеемВлиться в ангельскую семью.Как далёко за этот поход ушли мыОт садов Эдема влажного, отЗолотистой неодушевленной глины,От гончарных выверенных забот!Розовеет рассвет, саксаул-горемыка тлеет,Злится ветер, ночь-красавицу хороня.Да продрогшие агнцы бессильно блеютВокруг замирающего огня.***Плещет вода несвежая в бурдюке.Выбраться бы и мне, наконец, к рекеили колодцу, что ли, но карте ветхойлучше не верить. Двигаются пески,веку прошедшему не протянуть руки,сердцу — не тяготиться грудною клеткой.На спину ляжешь, посмотришь наверх — а тамта же безгласность, по тем же кружат местамзвезды немытые. Холодно, дивно, грустно.В наших краях, где смертелен напор времен,всадник не верит, что сгинет в пустыне он.Падает беркут, потоки меняют русло.Выйти к жилью, переподковать коняс мордой усталой. Должно быть, не для меняиз-за наследства грызня на далекой тризнепо золотому, черному. Пронесласьи просверкала. Не мучайся. Даже князьтьмы, вероятно, не ведает смысла жизни.***Готова чистая рубаха.Вздохну, умоюсь, кроткий видприму, чтоб тихо слушать Баха,поскольку сам зовусь Бахыт.Ты скажешь — что за скучный случай!Но жарко возразит поэт,что в мире сумрачных созвучийбесцельных совпадений нет.Зоил! Не попадает в лузутвой шар дубовый, извини!Его торжественная музамоей, замурзанной, сродни.Пускай в тумане дремлет пьяномосиротевшая душа,но с Иоганном-Себастьяноммы вечно будем кореша!
