***Оглянись — расстилается, глохнет в окраинном дыменезапамятный град в снежной радуге, в твердой беде,где безногий поет у вокзала, где были и мы молодыми,где в контейнере мусорном роется пьяная Пифия, гдедо сих пор индевеют в преддверии медленной одынеоплатные своды небес, где недолог неправедный суд,и Невы холодеющей венецианские водык долгожданному серо-зеленому морю несутнеопрятный, непрочный ледок. Хорошо накануне развязкивыпить крепкого, крякнуть, нетрезвую деву обнять.На гребцах похоронных галер белеют посмертные маски,а считалочка знай повторяется — раз-два-три-пять,лишь четыре пропущено. Елки-моталки, друзья мои,обезьяньи потомки, дневного творенья венец,для чего же склонились вы над галактической ямою?Как звенит в пустоте ее жестяной бубенец,как звенят телефоны в квартирах пустых, и не надо,нет, не надо, — давно ли и сам я, бесстыж, неумен,Бог весть кем обречен до скончанья временнадрываться валторною хриплой у Летнего сада…***Перед подписью будет «я вас люблю и проч.».Подойди к окну, штору черную отодвинь,У незрячих любимое время суток — ночь,а излюбленный звук — зеленый с отливом в синь.Бирюзовый? Точно. Мыльной водой в тазуцепенеет небо над третьим Римом. Вспятьпоползли планеты. Видимо, бирюзубережет Всевышний, чтоб было нам слаще спать.Но и черно-белый в такой оборот берет —прямо спасу нет. Помолился бы кто за нас.Персефонин домашний зверь, саблезубый крот,поднимает к звездам подслеповатый глаз.Что он видит там? То же самое, что и мы,с тою разницей, что не строит гипотез, нетщится с дрожью связать бесплодную ткань зимыс облаками, стынущими в окне,и не верит, не верит, что мирозданье — верфьдля больших кораблей, предназначенных плыть во тьму.Пусть медведка, жужелица и червьхриплым хором осанну поют ему.Только наш лукавый, прелюбодейный род.никому не прощает своих обид,возвращаясь рыть подземельный ход,уводящий в сумеречный Аид.***И завел бы дело, да негде взять капитала —сердце, правда, еще шуршит, но душа устала.так и мается, ленится, ноет часами, аколь пожалуешься кому — никакой pea…Обратись, говорят, к психологу, к психиатру,не занудствуй, ты здесь не самым главный, зелена мать.У кого (завещал пророк) раздавлены ятра,не пускать его в церковь, и вообще изгнать.Но ведь после ветхого, возражаю, Новый,а потом Мухаммад со своей коровой —все учили чихать на земную участь,и страдать, но зато просветляйся, мучась.Вот и просвещайся, счастливчик. Нам быбезнадежным вечером, под метельный войпоиграть в твои золотые ямбы,чтоб твердело небо над головой.Да откуда знать вам? Слов бессловесных орды —что овечье стадо, я б лучше решал кроссворды,пеленал детей, торговал бы красный товар,жизнь-копейку в залог предвечному отдавал.Так за чем же, любезнейший, дело стало?Сдвинем лодку с берега, не вдвоем, так втроем.Скрип уключин. Плеск вёсел. Душа устала.И Господь его знает, куда плывем.***Как славно дышится-поется!Как поразителен закат!Не увлекайся — жизнь даетсяне навсегда, а напрокат.То присмиреем, то заропщем,запамятовав, что онадавно фальшивит в хоре общеми, очевидно, не нужнани громоносному Зевесу,ни Аполлону, ни зимехрустальноликой. Сквозь завесуметели тлеет на кормекораблика фонарь вечерний.Тупится черный карандаш.Сновидец светлый и плачевный,что ты потомкам передашь,когда плывешь, плывешь, гадая,сквозь формалин и креозотв края, где белка молодаяорех серебряный грызет?***Все — грязь да кровь, все — слишком ясно,но вот к проблеск, ибо святГосподь, решивший, что напраснопять тысяч лет тому назадкопил на похороны Енох.Туман сжимается плотнейна низменных и неизменныхравнинах родины моей,ползет лугами, бедолага,молчит и глохнет, сам не свой,по перелеску и оврагуиграет щучьей чешуёй —и от Смоленска до Урала,неслышный воздух серебря,где грозовая твердь орала,проходят дети сентября.Мы все им, сумрачным, прощали,мы их учились пеленать.«Люблю тебя». «Петров, с вещами!»«За сахаром не занимать!»«Прошу считать меня…» «Удачитебе». «Должно быть, он в людской».Вступают в город, что охваченсухой тоскою городской —той, о которой пел АрсенийТарковский, хром и нездоров,в глуши советских воскресенийбез свечек и колоколов —«Добавь копеечную марку».«Попей водички». «Не отдам».По тупикам и темным паркам,дворам, тоннелям, площадямбредут, следов не оставляя, —ни мокрой кисти, ни строки —лишь небо дымное вбираяв свои огромные зрачки…Вы просили меня написать, дорогая Н.?В окрестностях минус двадцать. Клавиатуракомпьютера запылилась. С промерзших стенстекают мутные капли. По Реомюру,я имел в виду, так что в термометре ртутьблизка к замерзанию, к гибели, как говорится.Недавно я бросил пить. В результате трудно заснуть,но легко просыпаться. А к вечеру добрых тридцать.С потолочной балки, дрожа, свисает паучья нить.Жизнь в феврале, вообще говоря, похожана цитату из Бродского, которую некому оценить.Смотришь утром в зеркало — ну и рожа!Я бываю в городе раза четыре в год —без особых восторгов, по делам бумажными хозяйственным. Вы спрашивали, как насчетразвлечений? С этим у нас неважно —телевизор, конечно, имеется, но программ всегодве (третья ловится скверно, да иесли честно, то нет по ней толкового ничего —чуть не круглые сутки одни сериалы). Знаяо моем былом пристрастии к чтенью, женаиногда выписывает по почте две-трикниги, в основном мемуары. Допозднаскрипит жестяной петух на морозном ветре,в подполе крыса шуршит. Завести бы кроликов, какмой старинный дружок Пахомов, у них и блох нет,и безобидный нрав, но решений таких впопыхахпринимать не стоит. К тому же, боюсь, передохнут.Изредка я шепчу «Привет!» ледяной звезде.Как сказал бы чиновник, в рамках данной депешиследует упомянуть замерзшее озеро, гделетом славно ловится окунь. Аз смраден, грешен.Как зека — овчарок, я слушаю лай дворняг.Страшный суд отложен, и музыка ухо режет.За рекою в город торопится товарняк,издавая то волчий вой, то чугунный скрежет.***От нежданного шкалика нет алкоголикутакого блаженства, какполучает играющий в крестики-ноликив мировых электронных сетях.Жизнь пропащую — школьную ли, вокзальнуюцыганской скрипочки слезный визгпозабудет связавшийся с виртуальноюреальностью, услыхавший пискмышки с кнопочкою, — так первые зрителис неземным восторгом, давным-давновыходили из темного зала, где виделиневероятную вещь под названьем «кино» —обливались клоуны ледяной водицею,паровоз летел прямо в первый ряд…Это все, господа мои, репетиция.Через двадцать-тридцать лет, говорят,будут аэропланы, как гуси осенние,летать через Атлантику, и всерьезученые медики начнут наступлениена тиф брюшной и туберкулез.Будут вооружены капитан-исправникиатомными ружьями, облагородится нравчеловечества, и по всем краям, даже в Африке,распространится беспроволочный телеграф…***У двери порог. На дворе пророк —неопрятный тип, отставной козыбарабанщик, мямлит, да все не впрок,и за кадром показывает языкподворотням, воронам, облакамбелокаменным, за которымиангел, как щенок, молоко лакализ лазурной миски. Ау! Возьмипять рублей, заика, на выпивон.У тебя яичница в бороде.«Я зовусь Никто, — отвечает он, —я зовусь Никто и живу нигде».«Неужели даже прописки нет?»«Горе всем родившимся, потомучто напрасно вы убавляли свети напрасно всматривались во тьму».«На себя погляди, и глаза промой».«Жизнь тебе дороже, а смерть родней,луч заката, двигаясь по прямой,Млечный путь огибает за девять дней.А иных пророчеств, от сих до сих,Не бывает». «Ну и гуд-бай, чудак!»Зря я беспокоюсь. Обычный псих.Их немало в нынешних городах.
