Шрифт:
— Я придумал новый номер для тебя, — сказал он. — Венера. Из пены морской…
— Псих, — лениво бросила Люда. — Кому это надо? Им интересно, когда спадают трусы… А ты все жаждешь красоты. Псих…
Он ничего не ответил. Тут и в самом деле была правда жизни, и никуда он деться от нее не мог…
Они поднялись по грязным лестницам Людкиного подъезда.
— Зайдешь?
Он помотал головой:
— Нет.
Ему показалось, что в ее глазах сверкнула обида.
— Я устал, — поторопился он с объяснением. — Ты тоже…
Она ничего не ответила. Пробормотала, едва слышно и не оборачиваясь, «пока» и исчезла за захлопнувшейся дверью.
Катя долго не могла заснуть. Все еще звучала в ушах музыка, и настроение было странным — как будто она вовсе и не Катя, а на самом деле явилась из пены морской и стоит, обволакиваемая только музыкальными созвучиями, и больше на ней ничего не надето, и — вот странно — ей не стыдно, а свободно… Она вытянулась на кровати, закрыла глаза и постаралась вернуться назад. В реальность, более доступную ее пониманию, хотя и отвратительную…
Она даже напомнила себе, что завтра ей надо на работу, которую она совсем не любит, даже ненавидит, но так надо…
И вообще она постаралась припомнить все многочисленные «надо», нарочно, чтобы испортить себе настроение, потому что вряд ли ей удастся заснуть в таком восторженном состоянии.
— И маньяк, — сонно напомнила она себе. — Хорошо, что мы от него удрали…
Хотя, может быть, он и не маньяк. Она вспомнила его лицо, и почему-то больше всего ей вспоминались его глаза — как у щенка потерявшегося, и тут же она и голос его услышала: «Вы прекрасны…»
— Как будто и в самом деле он что-то потерял, а найти не может… Тоже глупость какая: «Вы прекрасны…»
Она повторила эти слова шепотом, и отчего-то ей стало немного грустно и хорошо, потому что она его никогда больше не увидит, что, несомненно, к лучшему, поскольку его появление немного растворило реальность, повредило ее цельному уродству, к которому Катя так старательно себя приучала.
— «Вы прекрасны…»
С этими словами Катя и заснула, улыбаясь. Все попытки напомнить себе о грядущем дне, вернуться в серость потерпели фиаско сейчас. «Ничего, — подумала она, погружаясь в волны сна. — Завтра все само собой разрешится и встанет на свои места…»
ГЛАВА ВТОРАЯ
А еще Катя любила танцевать (глупое занятие для взрослой дамы в глазах обывателя). Особенно так, одной… Как маленькая девочка, увидевшая утро через музыку… Она приоткрыла глаза и привычно нажала на кнопку «плэй». Легко спрыгнула с кровати, подчинившись безупречному джазовому ритму «Братьев Блюз». Ноги стали легкими, словно Катя была не учительницей музыки в частной школе, а солисткой балета. Руки сами потянулись к небу — ибо танец этот утренний иногда Кате казался таким вот своеобразным способом молитвы… В принципе это было верно. Ведь любое искусство и есть немного молитва, попытка поговорить с Богом и что-то у него попросить… Например, удачного дня.
Чего-то не очень большого…
Танцевать-то она никогда не училась, само как-то выходило. Просто Катя умела растворяться в музыке и чувствовать ее изнутри. Она иногда и думала в музыкальном ритме, заменяя слова музыкальными созвучиями. Когда-то давным-давно преподаватели консерватории прочили ей блестящее будущее. Катя усмехнулась — ну прочили, да вот не напророчили…
За стеной Катиного дома все кончалось. И прошлое кончалось, и будущее… Только настоящее. Но стоило ей выйти за пределы своей квартиры, не было больше юной — назло времени! — балерины. Катя становилась серой, как мышка, и незаметной, как стена… Даже ее плечи сами сгибались, пытаясь спрятать ее лицо и особенно — глаза.
И одевалась Катя старательно неприметно. Конечно, у нее и не было особенно приметной одежды, вечно денег не хватало на себя, но она и сама не хотела привлекать к себе внимание…
Как будто это самое «внимание» ничего хорошего ей не сулило. Одни сплошные неприятности, а их в Катиной жизни и так хватало всегда. Просто через край!
Вот и теперь она стояла на остановке, оглушенная звуками совершенно непотребноймузыки, заполняющей собой все мировое пространство, и ей хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого надтреснутого, гнусавого голоса, проповедующего пошлость и безвкусие как высшую истину. Таких голосов было слишком много. Слишком — для одной Кати. Поэтому она снова съежилась, украдкой посмотрев на окружавших ее людей. Они-то воспринимали эту какофонию как музыку. Им было так проще оценить себя самих — по высшим баллам… И девочка, ровесница Надьки, с гордым видом подпевала бессмысленному тексту, отчего-то посматривая на Катю взглядом победившего противника. «Господи, — подумала Катя, — скорей бы пришел автобус… А то я тут окончательно утрачу рассудок и начну воображать себя в стане врагов…»
Но автобус не спешил, явно дожидаясь, когда количество людей на остановке станет достаточным для того, чтобы им было трудно дышать. Кате же дышать уже было трудно. Она отошла подальше, и теперь до нее почти не доносился этот омерзительный голос. Переведя дух, Катя сама посмеялась над собой. Ведь она же терпит фальшивые ноты своих учениц… Там все-таки платят деньги, и Катя забывает про свой абсолютный слух. Так почему бы…
— Потому что фальшивую ноту нельзя делать камертоном для других, — пробормотала она.