Она поставила на плиту чайник, хотя ей совсем не хотелось чая. Просто привычное движение возвращало ее в те дни, когда все было просто, ясно и неприятности казались большими, а оказывались мелкими…

Может быть, и теперь можно все уладить?

Время летело незаметно, он и сам не заметил, как декабрь пролетел… Остался последний день, и тогда декабрь уведет не только год, но и Катю… Да, именно так ему казалось… Мистическое ощущение близкой потери его не оставляло. Он весь месяц звонил ей, и она вешала трубку, услышав его голос. Он пытался встретить ее на улице, чтобы объяснить ей все, но она делала вид, что они незнакомы. В конце концов чувство непонятной вины уступило место раздражению. С какой стати, черт ее возьми? Она считает его пустым, развратным существом, танцором…

И почему Тарзан? Он же не орет и не прыгает по лианам… Так получилось, что нигде его не брали на работу, а деньги были нужны… В конце концов, кто сказал, что те, кто продает душу, поступают правильнее, чем те, кто продает тело? Груду мускулов…

Но он снова невольно коснулся мысленно ее щеки и ощутил эту бледность, мягкость, ощутил физически…

«Вы прекрасны…»

Он и теперь сказал бы ей эти слова. И теперь… Может быть, это и есть причина не умолкающей ни на секунду боли?

«Женщина в зрительном зале вносила дрожь…»

Он выключил радио. Последнее время ему казалось, что вся музыка посвящена им.

«Ты меня ждешь», — выдохнул певец.

«Счастливый, — усмехнулся он в наступившей тишине. — Рад за тебя, приятель. Меня эта женщина, вносящая дрожь, не ждет. Она меня ненавидит теперь…»

— С наступающим Новым годом, — сказала Оля, на минуту остановившись у дверей.

— Тебя тоже, лапочка, — улыбнулась ей Катя.

Они вышли из класса. Урок был последним.

У окна стоял мужчина. Полноватый, с редеющим затылком… И все-таки он был ей знаком. Эта привычка потирать руки… И пальцы длинные, как у музыканта.

— Папа! — крикнула Оля, бросаясь к нему со всех ног. — Катерина Андреевна, познакомьтесь, это же мой папа!

Из соседнего класса доносились неуверенные звуки «Сицилианы» Баха. Человек обернулся. Губы шевельнулись, повторяя ее имя, а в глазах смешался страх, удивление и дохленькая радость…

— Здравствуйте, — сказала она тихо и попыталась вспомнить его отчество, с удивлением обнаружив, что и имя-то не очень помнится…

Как будто отец Нади растворился во времени, обратился в пыль, в ничто…

Отец Нади. Отец Оли. Растолстевший, лысеющий… С затравленным взглядом… Когда-то его глаза горели. Когда-то, когда-то…

«Нет, Новый год все-таки не следует отмечать, мама права, — подумала Катя. — Стоило мне решиться один раз его отметить, как от сюрпризов стало некуда бежать…»

Отец Нади. Отец Оли. Тот самый, благодаря которому девочка так талантлива…

Что ж, хоть какая-то польза от генотипа… Красивая Надька и умненькая Оля. Две сестры…

— Как поживаешь, Катенька? — поинтересовался он.

Руками он обнимал Олю, и Катя смотрела на эти руки, зачарованная, думая при этом, что вот этими же руками он когда-то оттолкнул ее Надю. И свою Надю… Или только ее?

— Хорошо поживаю, — выдавила она улыбку. — Очень хорошо… Надя выросла. А я выхожу замуж…

— Замуж? — удивился он. — Кто он?

Она и сама не знала, что на нее нашло. Желание подразнить этого обывателя с трусливыми глазами?

— Стриптизер, — рассмеялась она. — Очень красивый… И к Наде привязан, как к родной дочери. Она его тоже любит… Прости, я спешу. Меня ждут…

И быстро, не оборачиваясь, отчаянно ругая себя за эту несусветную глупость и появившиеся в уголках глаз слезы обиды, пошла прочь, в обратную сторону. Там, в пустом классе, уронив руки и голову на клавиши, она расплакалась. Не обращая внимания на гулкий полифонический звук, вырвавшийся из груди рояля, как вздох, как сочувствие, как невозможность помочь ей, такой одинокой, такой безалаберной, такой не приспособленной к этой жизни и такой глупенькой…

В двенадцать часов они выпили шампанское, и Надя подумала, что мрачнее праздничка в ее жизни не было…

Мать продолжала находиться в состоянии преувеличенного веселья, от которого по коже драл мороз. Звонок Саше ничего не дал — он тоже пребывал в прострации-фрустрации и вообще заявил, что они с Сашкой досидят до двенадцати, а потом лягут спать. Похоже, они с Катей тоже так поступят. Только вряд ли заснут. Одна будет тихо плакать в подушку, а вторая… вторая будет думать, чем бы ей помочь и как все исправить…