Было в роду Карабановых, гордившихся родством с князем Потемкиным-Таврическим, такое стыдное предание из времен Пугачевщины… Прабабка Андрея, женщина красоты невозможной, приглянулась одному мужику-атаману, и два года он возил ее по степям да низовьям. И будто бы родила она ему сына, и был тот сын родным дедом поручика Андрея Елисеевича Карабанова. В роду от него это скрывали, видел он только портрет своей красавицы прабабки, зверски изуродованной ревнивым прадедом, но от крепостных людей слышал эту историю не раз, и до сей поры, до «сидения» в Баязете, он стеснялся доли мужицкой крови в своих жилах. И только сейчас ему вдруг захотелось влезть в шкуру какого-нибудь Участкина или Егорыча, чтобы вот так же бестрепетно и стойко, как и они, переносить все тяготы осадной жизни…

На дворе, кольцом извиваясь вокруг бассейна, стояла длинная шеренга людей.

– Вы чего тут собрались? – спросил он.

– Очередь, ваше благородие.

– За чем очередь?

– На фильтр…

– Куда-а? – не понял Андрей.

– Да вот, – объяснили ему, – живодеры наши, говорят, по кружке чистой воды давать станут!

– Кто последний? – спросил Карабанов.

– Идите уж… мы пропустим.

– Нет, – ответил Андрей, – я выстою вместо с вами!..

Они стояли возле стены.

– Мне пришла мысль тогда, – сказал Некрасов, – заменить синус мнимым его выражением. Вот так… Тогда можно представить себе, что подынтегральная величина происходит от интегрирования известной функции бэ, дающей вот такой результат…

– Я вас понял, – ответил Клюгенау и отобрал из пальцев штабс-капитана кусок розовой штукатурки. – Тогда: минус бэ-икс, деленное на икс, между пределами от плюс а до минус бэ… Здесь я впишу так… Дифференцируя, мы получим…

Ватнин крикнул им с крыши:

– Вы что, не слышите? Подобьют вас, умников, турки…

К ним подошел Сивицкий:

– Нет ли у вас, господа, закурить?

– Нету, Александр Борисович. Спросите у казаков.

– И у них нету. Вот беда…

– Может, у нашего хана?

– Нет уж. Благодарю покорно. Лучше портянку изрублю в табак и выкурю…

К врачу, шатаясь, словно тень, приблизился солдат.

– Э! – сказал он, показывая ему белый язык.

– Большая лопата. Иди, братец.

Но солдат не уходил.

– Э! Э!– говорил он.

– Так чего тебе надо?

– Э!..

– Ну, ладно. Так и быть. Скажи, что я велел. Три ложки воды пусть даст госпожа Хвощинская.

Солдат ушел.

– Вот и все время так… Эй, эй! – окликнул врач одного солдата. – У тебя курить не найдется?

– Откуда? – спросил солдат.

– Да, тяжело…

Отец Герасим, босой, в рваной солдатской рубахе, пробежал мимо, неся в руке кусок яркого мяса.

– Где раздобыл, отец? – спросил Некрасов.

– Лошади, – ответил священник, воровато оглядываясь. – Лошади падать стали.

– Какой же сегодня день?

– Семнадцатый, господа. Семнадцатый…

Помолчали. Каждый думал о своем.

– Штоквиц говорит, будто котенок у него сбежал.

Некрасов понимающе улыбнулся:

– Дальше комендантского желудка бежать ему некуда!

– Я тоже так думаю, – согласился Клюгенау.

– Где же достать покурить? – спросил Сивицкий.

– Дениски нет – он бы достал.

– Дениска теперь далеко…

Опять замолчали. Говорить было трудно. Языки от жажды едва ворочались во рту.

– Ну, ладно. Надо идти, – сказал Сивицкий и пошел.

– Хороший он человек, – призадумался Некрасов.

К ним подошла цыганка, оборванная и страшная, но еще молодая. Худые ноги ее осторожно ступали по раскаленным камням.

– Сыночку моему… – сказала она и сложила руку лодочкой.

– Чего же тебе дать? – спросил Клюгенау.

– Дай, – ответила цыганка.

– У меня ничего нет.

– У тебя нет, добрый сердар… Где же тогда мне взять?

– Сходи на конюшню. Может, получишь мяса.

С плачем она скоро вернулась обратно:

– Не дали мне… Ты – дай!

– Почему же именно я? – спросил Клюгенау.

– А я вижу… по глазам вижу: тебе ничего не нужно! Ты дашь… сыночку моему!

От цыганки едва избавились, и Клюгенау загрустил: ему было жалко эту мать и женщину.

– Нехорошо получилось, – сказал он.

Потресов вышел из-под арки, мигая покрасневшими глазами.

– Что с вами, майор?

Артиллерист, скривив лицо, всхлипнул:

– Вы знаете, так жалко, так жалко… Бедные лошади!