– Эй, мортусы!

Вошли два здоровенных парня-солдата, уроженцы Вологодской губернии.

– Скрутите его, – велел Сивицкий.

Лазутчика бил сначала Штоквиц, потом устал и передал его Ватнину, который добивался только одного – узнать, что с Дениской. Хаджи-Джамал-бек даже не пикнул, продолжая уверять, что с Дениской он расстался на перевале.

Ватнин озверел и схватился за нож, но его оттащили в сторону, и Некрасов, непривычный к таким сценам, сказал:

– Послушайте, господа, может быть, все это предложение капитану Сивицкому следует рассматривать как шутку?

Пришла пора озвереть Штоквицу, и он так наорал на штабс-капитана, пользуясь правами коменданта крепости, что Юрий Тимофеевич поверил, что тут не до шуток.

– Черт с вами, – сказал он, – делайте с ним что хотите, я вмешиваться не буду…

Некрасов ушел. Ватнин сказал:

– Убьем заразу!

– Иох, иох, алайсен тарих-тугул, – попросил о пощаде лазутчик.

– Валла, валла, – отказал ему в этом Ватнин.

Сивицкий, сгорбленный и постаревший, поднялся.

– Всю жизнь, – сказал он, – я лечил людей. Никогда не испытывал желания сделать человеку больно, а тем более убить его. И оружие мне всегда свербило ладони… И сейчас я не возьму оружия в руки! Пойдем, подлец, и я спущу тебя к твоим собратьям. Все вы одинаковы…

Врач вывел его на крышу. Уже светало.

– Посмотри вниз, – велел Сивицкий, – там догнивают твои друзья… Прыгай к ним, прямо в объятия гурий!

– Табак мой курил, – сказал лазутчик,

– И докурю. Не выброшу. Он мне нужен.

Ударом ноги врач сбросил предателя в пропасть.

– А-а-а-а… – замер внизу вопль, и послышался шлепок тела о камни…

В показаниях баязетцев, которые дошли до нас, говорится, что Хаджи-Джамал-бек не расшибся до конца и долго еще судорожно шевелился внизу, словно недобитая гадюка. Тогда «один из офицеров, чисто из человеколюбия, выстрелом покончил его страдания»; имени этого офицера мы не знаем.

………………………………………………………………………………………

Хаджи-Джамал-бек сказал правду: утром, трепеща длинной лентой, привязанной к оперению хвоста, в крепость прилетела стрела и, дрожа, врезалась в стенку: вокруг ее хищного тела была обернута записка с предложением Фаик-паши о сдаче гарнизона на милость победителя.

– Боже мой, – вздохнул Штоквиц с укором, – до чего же неоригинальный народ эти османлисы… Майор Потресов, ответьте им без задержки!

Пушки изрыгнули картечь в сторону турок. Второе письмо прилетело около полудня. Офицеры как раз занимались одним щекотливым и неприятным вопросом, в котором пришлось принять участие и вдове полковника Хвощинского.

– Аглая Егоровна, как это ни прискорбно, но в этом случае задета честь вашего покойного супруга. Только не обижайтесь… Хаджи-Джамал-бека, казненного нами, – продолжал Штоквиц, – я не имел чести знать близко, но Никита Семенович рекомендовал его в моем присутствии полковнику Пацевичу, и рекомендовал довольно-таки в восторженных выражениях. Скажите пожалуйста, ваш супруг всегда точно расплачивался с лазутчиком?

– Сколько я помню, – сказала Аглая, – он почти каждый раз при встрече с лазутчиком давал ему деньги. Однажды ему не хотелось открывать казну, и он попросил несколько золотых из домашних сбережений. Если угодно, я могу поискать в бумагах Никиты Семеновича какое-либо подтверждение этих выплат?

– Отчетность по этому вопросу, – вступился в разговор Клюгенау, – в бумагах Пацевича абсолютно отсутствует, и нет даже намека на денежные отношения с лазутчиком.

– Черт знает что такое! – возмутился Некрасов. – Какая-то ванька-каиновщина, а не гарнизонная служба… Давайте, господа, не будем погрязать в этом вопросе, – предложил штабс-капитан. – Порочить покойников не стоит, даже и в том случае, если Пацевнч здесь виноват. Скорее всего, Хаджи-Джамал-беку надоело служить даром, и мусульманину, каким он и был, показалось более удобным служить мусульманству же!..

На этом разрешение спора закончилось, и Штоквиц заметил вошедшего Потресова:

– Вам что, майор?

– Опять стрела, господин комендант.

– Так отвечайте. Своя голова есть на плечах.

И орудия Баязета ответили.

Откуда-то из Персии, переваливая через вершины Араратских высот, плыли медленные и мрачные тучи, отливая по краям тяжелым свинцовым блеском. Ветер «святого Георгия Просветителя», дунувший с полудня в долину, уже принес с собой долгожданную свежесть. Пытка людей ожогами солнца кончилась, и впервые за эти дни повеяло прохладой.

– Небо начинает открывать нам свое покровительство, – сказал Клюгенау. – Только бы ветер не отогнал эти тучи!

Некрасов навестил Штоквица, который мучился желудком, и сказал ему так:

– Мне кажется, посланный вами Дениска Ожогин мог не дойти, после того, как мы выяснили с лазутчиком…

– Я тоже так думаю, – ответил Штоквиц, ворочаясь на перекрученных в жгут простынях.

– А явления голода и жажды становятся все более зловещи, – продолжил Некрасов.

– Говорите проще, – отозвался комендант в раздражении. – И без того уже ясно: день-два, и мы будем шагать по трупам!