Он достает из пачки сигарету и медленно крутит в пальцах блестящую желтую зажигалку.

Поддетая зажигалкой, от пивной бутылки отлетает яркая желтая крышка. Ударившись об урну и отскочив, она падает на песок дорожки.

— Не попал, — говорит Зарик.

Зарик и Майк сидят на зеленой парковой скамейке, и в ногах у них уже стоит пара пустых бутылок.

— Может быть, они пытаются с нами сконнектиться? — спрашивает Майк.

— Зачем это им с нами коннектиться?

— Не знаю, — говорит Майк, — им виднее, зачем.

— Вон еще одна побежала, — говорит Зарик меланхолично. — Спроси у нее.

Майк подпрыгивает.

— Ты ее видишь? — верещит он.

— Вижу.

— Раз мы оба ее видим, значит, для нас она существует.

— Логично.

— А раз существует, значит, мы ее можем поймать.

— А зачем? — спрашивает Зарик.

От возмущения Майк даже давится пивом.

— Как зачем? Нужно исследовать.

— Это глюки, — говорит Зарик, — я уже исследовал. Кроме меня, их никто не видит.

— А я?

— Ну, кроме меня и тебя. Может быть, это наше коллективное бессознательное побежало.

— В образе крысы?

— Ну да.

— Нет, — говорит Майк, подумав, — почему именно крысы? Я так не хочу. Я хочу что-нибудь более соответствующее. Хоть таксу, что ли.

— Почему таксу?

— Ну как же. Это собака сексуальных меньшинств.

— А, — говорит Зарик. — А что, сырков больше не осталось?

Он наклоняется и перевязывает шнурки на ботинках. Веревочки шнурков в его пальцах дрожат и трепещут под ветром.

В ванной Александра Генриховна снимает с задрожавшей веревки кружевную тряпочку и пристально ее разглядывает, присев на край ванны.

— Мне нужен любовник, — говорит она наконец, — а то я совсем опущусь.

— Саня, — кричит снаружи и стучит в дверь писатель, — послушай, я придумал сюжет!

— Замечательно, — отзывается Александра Генриховна и вертит в руках бледно-желтое кружево. — Ты поставил чайник?

— Да, — отвечает писатель, — уже заварил. Слушай, мужик провалился в мусоропровод.

— Это я утром в газете читала, — говорит Александра Генриховна.

— Так вот, в моем сюжете он туда не провалился, а бросился.

— Это с какой же радости?

— Ну как, хотел с собой покончить.

— Может, ему лучше броситься в Неву с Университетской набережной?

— Из Невы могут успеть выловить, — говорит писатель после паузы.

— Так и из мусорки выловили.

— А моего не выловят. Он будет там жить.

— Где, в мусорке?

— Ну да.

— Смелое решение. — Александра Генриховна вздыхает и вешает трусики обратно на веревку. — Только что-то мне это напоминает. Что-то о священнике, который ушел в канализацию обращать крыс. Заходи, чего ты скребешься.

Писатель приоткрывает дверь и заглядывает в ванную.

— Это не я, — говорит он. — Это Бивис скребет Брокгауза.

— Вот, — говорит Александра Генриховна удовлетворенно, — видишь, у собаки отчетливая тяга к знаниям.

— Лучше бы ты поощряла мою тягу к прекрасному. — Писатель прислоняется к дверному косяку и задумчиво бродит взглядом по сохнущему белью. — Нy и что, он их обратил?

— Некоторых, — говорит Александра Генриховна.

— У которых была тяга? — спрашивает писатель, разглядывая отражение жены в зеркале. Пепел с его сигареты

падает на пол. Аристид Иванович наклоняется и долго смотрит на почти неприметную серую горстку.

— Невероятно, — говорит он, — но очевидно. Подумать только, и меня, мыслящее существо, кто-то выкурил, как вот я выкурил эту сигарету. — Он откидывается на спинку кресла и заходится глухим кашлем. — Приятно, что хотя бы у одного курильщика нет проблем с легкими, — говорит он, отдышавшись. — Филь, ты где?

На широком низком диване с очень высокой спинкой шевелится плед, и из-под него выбирается толстая рыжая такса. Зевая и потягиваясь, такса смотрит на Аристида Ивановича. Их недоумевающие взгляды встречаются.