Костя смотрит на него очень удивленно, но внимательно.

— Вы думаете, — говорит он, — что она старается подать мне какой-то знак?

— Зачем бы это ей подавать вaм знаки? — спрашивает Лиза.

— Вoзмoжнo, — гoворит клиент, — от страха и одиночества.

— Костиной pуке одиноко и страшно?

— Да, — говорит клиент, смутившись, — как-то нескладно. — Он отпивает из рюмки. — Если допустить, что это рука пианиста, то она вряд ли чувствует страх.

— А что она чувствует? — интересуется Костя.

— Может быть, ненависть, — мрачно говорит клиент.

— Вы не писатель? — осторожно спрашивает Лиза.

— Нет, — говорит клиент удивленно. — Я бы не смог, у меня совсем нет воображения. Понимаете, я всегда стараюсь рассуждать логически, это сковывает фантазию.

— Я вижу, — говорит Лиза.

— Нe хотелось вас разочаровывать, — замечает клиент, — но вы бы все равно догадались. Если некоторых писателей по виду и можно принять за банкиров, то еще ни одного банкира не приняли за писателя. Понимаете, в писателях есть что-то особенное. Флюиды.

— Понимаю, — говорит Лиза. — От них действительно иногда воняет. Значит, вы банкир.

Банкир кивает.

— Ну а мне-то что делать? — спрашивает Костя.

— Я бы предложил вам немного выпить, — говорит банкир. — Бывает так, что ничего другого и не сделаешь.

— Это тоже теория вашей жены?

— Нет, это мое личное наблюдение. Оно слишком простое, чтобы делать из него теорию.

— Это зависит от точки зрения, — говорит Костя.

— Иногда, — говорит Лиза, — точку зрения полезно cменить.

— Иногда прoщe поменять жену, чем добиться, чтобы жена поменяла свои взгляды, — говорит писатель. Он сидит в кухне на диване, курит и разговаривает по телефону.

На широком подоконнике рядом с пакетом мюсли сидит и внимательно смотрит в окно Бивис.

— Какие столбы? — переспрашивает писатель. — В рецензии? Куда-куда? — Он пожимает плечами. — Я только хотел узнать, почему, по-твоему, он не употребил слово «выдающийся», — говорит он гудящей трубке.

— Куда? — спрашивает Майк. — В Павловск? Нет, миленький, сегодня не могу. У меня свидание. — Он раздраженно швыряет трубку. — Не могу, — говорит он. — Достали.

Девица Пухова достает из кармана куртки бело-желтую банку джин-тоника и рукавом протирает крышку.

— Мы, значит, не пойдeм на четвертую пару? — спрашивает студент Соколов. Девица Пухова пожимает плечами и открывает джин-тоник.

— Ты придаешь слишком большое значение формальностям, — говорит она, сделав глоток. — На одной-то паре мы сегодня побывали, так? Какая разница, первая она или четвертая?

— Это не одно и то же, — говорит студент Соколов неуверенно.

Они останавливаются на углу пестрых улиц и смотрят на светофор, горящий ровным желтым светом.

В солнечном луче глаза Бивиса загораются желтым, как у кошки. Он жмурится и трется головой о руку писателя. Писатель задумчиво поглаживает его за ушами.

— Послушай, Бивис, — говорит писатель, — я придумал сюжет. — Он снимает Бивиса с подоконника и усаживает на диван. Бивис слабо ворчит и пытается улизнуть. Писатель встряхивает его и снова усаживает. Бивис отворачивается. Писатель осторожно хлопает его по морде. — Лекции ты слушаешь, — сурово говорит он, — вот и меня послушай. Один мужик, от нечего делать…

— Один мужик, — говорит девица Пухова, — от большого ума, полдня так простоял, а потом выяснилось, что светофор не работает.

— Не можем же мы перейти дорогу на желтый свет, — говорит студент Соколов. — Это неправильно.

— Ты видишь хотя бы одну машину?

— При чем здесь машины? Нужно ходить как положено, а не по сторонам смотреть.

— В самом деле, — говорит девица Пухова, схватив толстяка за рукав и устремляясь вперед.

— Даша!

Они перебегают дорогу и идут по краю парка. Даша дует в пустую жестянку, студент Соколов, насупившись, молчит и смотрит себе под ноги. Неожиданно он останавливается, забыв свой гнев.

— А это что?

— Как что, — говорит Даша, посмотрев, — лужа.

— У этой лужи какой-то странный вид.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что все лужи — как лужи, а эта, — он задумывается, — как не лужа. И потом, откуда она вообще взялась?