Даша Пухова перегибается через перила и заглядывает в бездну Невы. Быстрая вода под мостом отливает серым, но чуть дальше она уже блестящая и синяя. Город по обе стороны реки прогибается под ветром, как декорация; каменный город кажется картонным. Ветер трeплет крыши домов и еле видный купол собора; трепещет, как флажок на мачте, золотой кораблик Адмиралтейства. Даша наклоняется еще ниже. Стоящий рядом студент Соколов крепко держит ее за куртку и старается нe смотреть.

— У-у! — кричит и свистит девица Пухова. — Долой самодержавие!

— Даша! — умоляет студент Соколов.

— Ты толстый, — сообщает Даша. — А Радищев был худенький.

— Апухтин тоже был толстый, — обиженно говорит студент Соколов.

— С каких пор ты пишешь стихи?

— Кстати, о стихах, — говорит студент Соколов. — Нужно поговорить с Зариком.

— Поговори, только это бесполезно. Зарик никогда не проснется к первой паре.

— Этo почему?

— У Зарика слишком много девок, — говорит девица Пухова и пожимаeт плечами.

Александра Генриховна пожимает плечами. Она стоит у широкого окна и смотрит на синюю подвижную воду и противоположный солнечный берег Невы. За ее спиной с одной стороны мерцают стеклами глубокие старые книжные шкафы, с другой — матово отсвечивает новенькая пластиковая доска. За столом рядом с доской сидит лысый и что-то старательно пишет. Больше на кафедре никого нет.

— Скажите, Коля, — спрашивает Александра Генриховна, — вы когда-нибудь видели в городе крыс?

Лысый задумывается.

— Нет, — говорит он наконец. — Но вы же знаете, Саша, я очень ненаблюдательный.

— Но если бы крыса попалась вам под ноги, вы бы заметили?

Лысый задумывается. Александра Генриховна фыркает.

— Я просто попытался себе это представить, — говорит лысый виновато. — Не хочется быть голословным. Думаю, что заметил бы, если, конечно, смотрел в тот момент под ноги.

— А куда вы обычно смотрите?

— Дa, — говорит лысый изумленно, — верно.

Александра Генриховна напряженно во что-то всматривается.

— Этот столб разве здесь был вчера? — говорит она наконец.

Лысый откладывает карандаш, встает, подходит к окну и добросовестно пялится.

— Я никогда не обращал на столбы особенного внимания, — говорит он осторожно, — но раз он стоит здесь сегодня, логично будет предположить, что стоял и вчера, потому что водружение и перемещение столбов — процесс трудоемкий, и о нем бы оповещали население заранее.

— Уж как же, — говорит Александра Генриховна. — Они нас оповестят. Свалится кому-нибудь такой столб на голову, вот и будет оповещение.

— Нo ведь это нечестно.

— Все честное и просвещенное мало уживается с общественным порядком, — говорит Александра Генриховна мрачно. — Хорош же порядок!

— Вы, Саша, такая экстремистка, — говорит лысый ошеломленно. — Откуда в вас это? Неужели восемнадцатый век так влияет?

— Сто пудов, — говорит Александра Генриховна, — не было здесь вчера столба.

— Не стой столбом, — сердито говорит писатель Бивису. — Если мы хотим куда-то прийти — а мы хотим, — нужно идти, а не стоять.

Бивис задумчиво смотрит на него и не двигается с места. Они стоят на дорожке парка; сильный ветер проносит мимо них несколько желтых и блекло-зеленых листьев, заворачивает собаке ухо. Писатель поеживается.

— Мы придем, — говорит он вкрадчиво, — выпьем с Белинским пива и пойдем домой. Белинский написал рецензию на мою новую книжку. Он будет меня хвалить, а ты будешь сидеть и смотреть в окошко. Ну же, Бивис!

Бивис смотрит в сторону и о чем-то думает. Проносится новый порыв ветра. Твою мать, говорит писатель. Он подхватывает собаку и, зажав ее под мышкой, торопливо шагает через газон.

— По газонам не ходить, святынь не топтать, — со вздохом говорит Кира и захлопывает книгу. — Какая скука.

Кира сидит, поджав ноги, на широком низком диване; перед ней пестро рассыпаны книги, а рядом прикорнула собака. Аристид Иванович сидит в кресле у окна. В комнате недостаточно светло, и плещущийся снаружи солнечный день вставлен в окно, как яркая картина в раму — как картина в полутемном зале музея.