— Кто такой? — спрашивает у нее Аристид Иванович.

— Да так, — говорит Кира, — один писатель.

Старикашка поджимает губы.

— Я тебе, конечно, советовал завести любовника, — говорит он сухо, — но я и не предполагал, что ты заведешь писателя.

— Ничего, ему это пойдет на пользу.

— Пустая надежда, — говорит Аристид Иванович презрительно. — Ты просто не знаешь, что это за публика. Такая, что ничем не проймешь.

Злое, вызывающее выражение на лице Киры сменяется просто мрачным.

— Кстати, — говорит она холодно, — я обещала попробовать убедить вас лечь в больницу.

— Отложим это до вечера, — просит Аристид Иванович. — Выпьем, посмотрим книжечки… Будешь убеждать меня со всеми удобствами.

— Нет, — говорит Кира, — это будет еще глупее. Такие вещи лучше делать при свете дня.

— Нужно делать не как лучше, а как нужно, — говорит студент Соколов. Он стоит над гладкой блестящей лужей, опираясь на бамбуковую лыжную палку, и встревоженно моргает. — Даша?

У девицы Пуховой в одной руке банка джин-тоника, в другой — сигарета.

— А как нужно?

— Не знаю.

Он неуверенно шевелит палкой воду.

— Палку жалко, — говорит девица Пухова, прихлебывая. — Теперь таких не делают.

— Вторая-то осталась.

— И зачем она одна?

— Для коллекции. — Студент Соколов опускает палку поглубже. — Глупо, конечно, но я теперь только и думаю, есть ли у этой лужи дно.

— Извини, это уже за гранью глупости.

— Неужели тебя не интересуют тайны мироздания? — спрашивает студент Соколов серьезно. Он отпускает палку и смотрит, как она медленно исчезает за гранью воды. Его взгляд зачарованно застывает. Девица Пухова бросает в лужу окурок, но тот не тонет и остается на неподвижной поверхности воды желтым плевком.

— Не захламляй мое мироздание, — сердится студент Соколов. — Это не помойка, и вообще так не делается.

— Палка, значит, не захламляет.

— Это был опыт.

— И у меня опыт.

— Не ври, ты просто докурила. Такими опытами весь город усыпан.

Он аккуратно достает окурок из лужи, заворачивает его в желтый лист клена и озирается.

— До чего ж ты зануда, — говорит девица Пухова с удивлением. — Ближайшая урна знаешь где?

— Нет, — говорит студент Соколов.

— Вот и я не знаю.

— Ты такая злая, — начинает студент Соколов.

— Все мы, тощие, такие, — говорит девица Пухова демонически.

— Или еще хуже. — Взгляд писателя уходит в мрачные глубины стакана. Там блещет и вздрагивает и, кажется, зовет ясным стеклянным голоском. У взгляда кружится голова, перехватывает дыхание; он падает вниз сорвавшимся с обрыва человечком. Писатель жмурится и делает большой глоток. — Я как будто в глухой степи с волками собеседуюсь, — говорит он. — Eй-бoгy.

Надменный смеется. Лысый улыбается смущенно и сочувственно.

— Я придумал сюжет, — начинает писатель, оживляясь.

Оживившись, Зарик вытягивает из большого желтого пакета глазированный сырок.

— Ну как ты? — спрашивает Майк.

— Нормально, — хрипит Зарик. — И на нашей улице Вязов будет праздник.

Лиза сурово оглядывает комнату.

— Есть у тебя тряпка? — спрашивает она.

— Ты такие вопросы задаешь, — бормочет Зарик, съеживаясь под одеялом. — У меня температура.

— Тем более вредно дышать пылью.

— Это не пыль, это конденсат времени.

— Ах вот как. — Лиза проводит пальцем по книжным корешкам и негодующе смотрит сперва на палец, потом — на Зарика. Зарик кряхтит и стонет.

— Это из-за крыс, — говорит Майк, — пыль тут ни при чем. Придется крысоморку вызывать, я еще когда говорил.

— Если ты скажешь это еще раз, я закричу.

— Ты собственной головы лишишься и скажешь, что так и было, — говорит Майк сердито. Он заводит за ухо прядь распущенных волос и задумчиво смотрит на Зарика. — Может, мне выстричь челку?