— И патологоанатом остался бы жив, — неожиданно говорит лысый, что-то додумав.

— А судебные ошибки? — говорит писатель, тоже что-то додумав.

«Опасность освободить убийцу и осудить невиновного приблизительно одинакова», — сообщает радио.

Писатель прислушивается.

— Один мужик садится пожизненно, — заводит он. — Сидит-сидит, пишет кучу книг под псевдонимом, получает Нобелевскую… Наконец узнают, кто он такой, устраивают кампанию за пересмотр дела, газеты пишут, что он осужден по ошибке, апелляции, то-се… И вот его оправдывают и выпускают, но фишка в том, что он на самом деле виновен. Скажем, он маньяк, убивавший детей. Или он и вправду сел безвинно, но пока сидел, спятил. И когда вышел, стал маньяком.

— Тебе бы не романы писать, — бормочет Белинский, — а законопроекты.

— А какой у него будет псевдоним? — спрашивает лысый.

— Что-нибудь трогательное. А мораль такая, что в ином дерьме невозможно разобраться. Никто не знает, как лучше.

— Богато, — говорит Белинский. — Знаешь, ты слишком мало времени уделяешь сублимации.

— Серьезно? — обеспокоенно спрашивает писатель.

— У тебя проблема не с сюжетом, а с фактурой. Нужно что-то пропустить через себя, пережить — но в голове, а не в реальности, — чтобы книга получилась живой.

— Да зачем ей быть живой?

— Ну извини, — говорит Белинский холодно. — Я думал, ты писатель.

— Я писатель, — говорит писатель, вспыхнув.

— Конечно, писатель, — утешает его лысый. — Он ведь и сказал, что так думает.

— А почему в прошедшем времени?

У лысого несчастный вид; он мнется и пытается подать Белинскому какие-то знаки.

— Оговорился, — говорит он. — Выпил лишнего.

— Я выпил лишнего? — вскидывается Белинский.

— Ничего страшного, — говорит лысый кротко и тянется к графинчику. — Мы и еще сейчас добавим.

— Восемьдесят процентов всех убийств совершается на почве бытового алкоголизма, — говорит Белинский уже со смехом.

— Что ты со своей статистикой, — отмахивается писатель. — Ты мне про меня скажи.

— Раньше от литературы требовали, чтобы она была опрятнее жизни, — говорит Белинский, — теперь это сток для нечистот. Ты слишком боишься не угодить своему времени и насущное путаешь со злободневным. Пиши фельетоны, но тогда не требуй, чтобы их держали на книжной полке, а не в сортире.

«Так что это, требование морали или страх перед судебной ошибкой?» — спрашивает радио.

Писатель морщится.

— Надоели со своей смертной казнью. Эй, пожалуйста, — обращается он к девушке за стойкой — сегодня это не Лиза, — потише или переключите на музыку. — Он поворачивается к лысому, вид у него подавленный. — Коля, скажи правду, ты держишь мои книги в туалете?

Проходящий мимо Костя слышит этот вопрос и небрежно улыбается.

— Если бы хоть такая польза от них была, — не останавливаясь, бросает он в пространство. Все трое оторопело смотрят ему вслед.

— Что это с ним? — удивляется Белинский. — Такой всегда смирный.

— Наверное, гимнастику стал делать, — говорит писатель.

— Гимнастику? — переспрашивает лысый.

— А ты не видишь? Плечи держит как Рэмбо и ногами не шаркает.

Лысый смотрит на писателя с уважением.

— Ты наблюдательный, — говорит он. — Видно, что писатель.

— Фу ты, — говорит Белинский.

— Не затыкай ему рот, пусть продолжает. — Писатель кивает лысому. — Продолжай.

Лысый отвечает ему недоуменным взглядом.

— О чем продолжать?

— О моей наблюдательности,

— Я ведь уже сказал.

— А ты скажи в деталях. — И писатель пинает под столом захлебывающегося смехом Белинского.

— Эй! — возражает Белинский. — Правда в деталях перестает ею быть.

— И пусть, — отвечает писатель. — Меня как раз интересуют детали.

— Нет-нет, — говорит Аристид Иванович, — Меня не интересует истина. Ложь тоже. Мне интересны отклонения: заблуждения, безумства, дурачества, ослепление… Да, ослепление. Вы читали Канетти?

— Это кто? — спрашивает Майк.

— Понятно, — говорит Аристид Иванович.

Они стоят подле кустов боярышника, в которых что-то энергично шуршит. Черный парк сливается с черным небом. По краю парка, прямо по дорожке, проезжает, поднимая клубы желтых листьев, машина. Свет передних фар — прозрачный и почти белый, задних — красный и густо-желтый, которые в совокупности дают оранжевый. Старикашка и Майк смотрят им вслед.

— Вам нужно дожить до моих лет, чтобы понять какие-то вещи, — изрекает Аристид Иванович.