— Бред, — говорит писатель.

— Статистика, — поправляет Александра Генриховна. — Ты не забыл, что у Бивиса в следующую субботу день рождения?

— Э… — говорит писатель.

— Что бы ему подарить такое, — задумывается доктор ф. н.

— Ему ошейник новый нужен.

— Ошейник! Да разве это подарок на день рождения?

— Почему нет? Мне же ты подарила орфоэпический словарь.

— Ты сам хотел.

— Хотеть-то хотел, — возражает писатель, — но в качестве подарка это не лучше ошейника. Купи ему мяса. Гостей позовем?

— Конечно, — говорит Александра Генриховна. — Что за бёздник без гостей.

— Сказать Коле, чтобы со своим котом приходил?

— С каким котом?

— Коля кота где-то подобрал, теперь обоим есть нечего. Бивис, хочешь кота?

— Не хочет, — говорит Александра Генриховна сурово. — Кот его задерет.

Она садится за письменный стол и берет собаку на руки. Бивис укладывается поперек ее коленей: длинный нос свисает с одной стороны, толстая задница — с другой. И ему, и Александре Генриховне не очень удобно, но оба терпят. Писатель слоняется вдоль книжных полок.

— Саня, у нас есть Стерн?

— Да, — говорит Александра Генриховна озадаченно. — Правую руку вверх протяни, вот там. Зачем тебе Стерн?

— Не зачем, а почитать. И вот еще что: я буду писать для глянца.

— Ты будешь писать для глянца?

— Не сердись, — говорит писатель поспешно. — Кто-то ведь должен.

— Но почему именно ты?

— Может, шубу тебе купим?

— Шубу?

— Зима на носу, — заботливо объясняет писатель. — Ты такая слабенькая, тебе нужна шуба. Плюс от шубы настроение улучшается.

— Да что с тобой? — говорит Александра Генриховна раздраженно. — То Стерн, то шуба. Я прекрасно себя чувствую.

— Вот видишь, — замечает писатель огорченно, укоризненно, — какая ты нервная. А купим шубу — сразу станешь спокойнее. — Он закуривает. — А до шубы, — говорит он с надеждой, — попей какие-нибудь витамины и настойку боярышника.

— А то я ее не пью!

— Ты ее теперь пей не как раньше, а в виде лекарства.

Александра Генриховна хочет ответить, но, передумав, выразительно разглядывает потолок. На потолке

застыли желтые пятна света от лампы. Зарик переводит взгляд на коричневую аптечную бутылочку с белой этикеткой.

— Ой, нельзя с антибиотиками, — говорит он, отвинчивая крышку. — Ну ничего, я полглотка, в виде лекарства. — Он осторожно отпивает, ставит фурик на придвинутый к постели стул. У него самого вид уже не такой больной, глаза, хоть и мутные, глядят по сторонам с некоторым интересом. — Стану большим ученым, — рассудительно продолжает он, — никому мало не покажется. Читать буду только лекции собственного сочинения, и никаких стихов. — Он закашливается. Кашель по-прежнему ужасающе гулок. — От стихов вон чего с людьми происходит. — Он обессиленно вытягивается, закрывает глаза. Потом, не открывая глаз, закидывает руку — и нащупывает в изголовье книгу. Блеклый утренний свет слабо плещется на ее переплете, на худой руке, изуродованной старостью и болезнью. Аристид Иванович устраивается в постели поудобнее, удовлетворенно вздыхает. Банкир отворачивается от окна.

— Папа, ты когда-нибудь пробовал писать?

— Как все, — отвечает Аристид Иванович. — В четырнадцать лет.

— И получалось?

— В четырнадцать лет вообще ничего не получается, не только это.

— А потом тебе не хотелось?

— Так я же и писал, — говорит Аристид Иванович с некоторым удивлением.

— Ты писал научные труды.

— И что?

— У научных трудов своя специфика.

— Никогда об этом не задумывался, — говорит Аристид Иванович, поразмыслив. — То, что я делал, вполне удовлетворяло моим потребностям. Может быть, слишком скромным, — добавляет он скромно.

— Папа, но потребность ученого — установить истину.

— И что?

— А писатель пишет, потому что пишет.

— Вздор какой, — говорит старикашка и сердито вертится. — Дай мне сигареты. — Он отшвыривает подальше пустую пачку. — Поэтому они сейчас и пишут как пишут. Чтобы исследовать — и чтобы сочинять — нужно не так много: талант и чувство меры. — Он кашляет, закуривает. — Исследуешь ты истину или создаешь новую — это вопрос метода. У каждого таланта, как у человека, свой темперамент. — Он с трудом переводит дыхание. — А когда нет ни совести, ни воображения, получается современная литература.

— Они не такие плохие, — замечает банкир.

— Охота тебе за сброд заступаться.

Банкир возвращается к окну, во что-то всматривается.

— Папа, а как ты думаешь, — говорит он неуверенно, — что, если я…

Аристид Иванович думает о своем.

— У твоей жены больной вид, — сообщает он, не дослушав. — Может быть, это ее нужно отправить в Швейцарию?

— Вы двое меня в могилу вколотите, — говорит банкир огорченно. — Всё я предлагал, ничего она не хочет. Откуда мне знать, что с ней, если она ни на что не жалуется?