Генерал Шувалов согласился задержать у себя Ягужинского, а меж тем Остерман должен был постараться настоять на уступке Выборга России.

Так и случилось. Шувалов начал угощать Ягужинского, а вместе с ним и Никиту Преонского, состоявшего при нем по приказу Остермана. Ягужинский был вообще склонен к пиршествам, в отличие от Преонского, который после двух дней гульбы сильно заболел. В то время Остерман успел добиться своей цели: шведские уполномоченные, желая также скорейшего мира с Россией, согласились на уступку Выборга.

— Ну как, Никита, здорово тебе досталось во время празднества Ягужинского и Шувалова? Наслышан, что второй день был более приятен, нежели первый, — по-доброму посмеивался Остерман.

Никита немного смутился под взглядом этого чрезвычайно хитрого человека. Его невозможно было обмануть, казалось, он знает все твои мысли наперед.

— Первый день я думал, что умру, во второй 'же, Шувалов, видя мое состояние, предложил другую утеху. Но, если сказать честно, я просто ушел. — Потом, видно, испугавшись, что Остерман уличит его в неспособности вести такие дела, добавил: — Но Ягужинский был всегда в моем ведении. — Никита опустил голову.

— Значит, ты за ним все же наблюдал? — совсем вводя молодого гвардейца в смущение, спросил Остерман. Но Никита быстро взял в себя в руки и ответил:

— Я выполнял приказ, и Ягужинский в Петербург не отлучался!

— Ну ладно, ладно! Молодец, обязательно доложу государю Петру Алексеевичу, что ты выполнил задание, — он встал, давая понять, что разговор окончен.

Кончился в этот день не только утомительный для Никиты разговор с Остерманом, но и не менее утомительная война со Швецией.

Как радовался царь этому счастливому окончанию! Как весело праздновал полученное известие о мире! И 4 сентября с торжеством объявил о нем народу.

Двенадцать драгун и с ними два трубача, одетые в зеленые мундиры с белыми тафтяными перевязями через плечо и со знаменами, украшенными лаврами, ездили по городу и почти на каждой улице повторяли свою радостную весть.

Вернувшиеся с этой войны солдаты были лично приняты Петром и все были награждены медалями и денежным пособием.

Праздники продолжались три дня, и каждый вечер были иллюминованы корабли и дома петербургские, каждый вечер сверкал фейерверк.

Но вернемся ко времени чуть более раннему, когда Ольга и Татьяна Преонские с таким нетерпением ждали своего Никиту. Случай, который произошел с Ольгой незадолго до того, как вернулся Никита, сыграл очень важную роль в жизни девушки.

Собравшись как-то с челядью в лес за грибами, Ольга была предупреждена теткой своей Татьяной, что недобрая слава у того места, куда она хочет пойти. Ольга лишь засмеялась в ответ. Что молодым бояться, тем более что вернется скоро Никита и, соскучившись по грибочкам соленым, отведает их? Не было удержу в молодой Ольге ни в чем. Все старалась сделать лучше и проворнее остальных.

Не могла Татьяна нарадоваться на нее. Знала мудрая женщина причину этого приятного беспокойства.

Пошла Ольга в лес. С ней отправились слуги: Гаврила, Иван и Варвара. Ольга, поддразниваемая спелыми и ароматными грибочками, пошла в сторону Черного болота.

Много раз предупреждаемая то Иваном, то Гаврилой, она не могла отдалиться и потеряться в лесу.

Скоро азарт захватил не только ее, но и всех остальных Уже изредка слышался голос Ивана и Гаврилы. Мило щебетала Варвара над каждым найденным грибом, называя его то красавцем, то великаном.

— Вот те раз! Неужто заплутала? — спрашивала себя Ольга, тревожно поглядывая по сторонам. Покричала, и послышались ей голоса где-то в стороне, на них и пошла.

Долго шла, а голоса не унимались.

«А может, в другой стороне они, а их голоса ветром сюда сносит?» — думала Ольга. И повернув в другую сторону, быстрым шагом направилась к Черному болоту.

Смеркалось. В лесу темнеет быстро. Только солнце опустится за кроны деревьев, в лесу уже ночь: не проникает свет сквозь густую листву.

Устала и умаялась Ольга. Проголодалась. Посмотрела на свое лукошко и тяжело вздохнула.

«Неужель за гостинец для милого погибнуть мне суждено?» — вопрошала Ольга. Кричать уже боязно стало: вдруг зверей лесных привлечет крик. Села под деревом и стала молиться.

Слезы застилали глаза и голову клонило в сон. Чудился во сне Никита, рубящий дрова, потом головы человеческие вместо дров, летящие из-под топора.

«Тьфу ты, Господи! И надо ж такому присниться!» — она открыла глаза и увидела лишь сгущающуюся, мрачную и пугающую темноту.