Неожиданно к Никите подошел император, до того мирно беседовавший с одним из фабрикантов, и предложил ему сыграть несколько партий в шашки. Никита втайне изумлялся тому, как умело император стирал грань между сословиями на этом празднике. Он открыт был для всех, вникал в подробности дел каждого, кто находился в поле его внимания. Он был среди народа своего, как внимательный наставник и добрый отец.

— Не сыграть ли нам с тобой несколько партий? — спросил император у Никиты, показывая на красивые шашечные фигурки, вырезанные из слоновой кости.

— А отчего же нет? — и Никита в сопровождении императора двинулся к беседке, где находился маленький столик.

К концу игры Петр, поняв, что Никита выигрывает и оттого чувствует неловкость, предложил ему принять заслуженную победу.

Вскоре начались танцы, которых Никита не любил. Все умевшие танцевать заблаговременно заняли места на скамьях, поставленных в круг той части главной аллеи, которая была для этого предназначена. Здесь приготовили оркестр, подобный дворцовому, также состоявший из клавикорд, нескольких скрипок, виольдамура, альта, виолончели, контрабаса, флейт и валторн.

Никиту забавлял причудливый характер польского контрданса.

— Это надутая степенность, важное выражение лиц и гордая поступь в неловком шарканье и фигурной осанке танцоров напоминают мне больных подагрой стариков, — говорил Никита Сашке, когда тот искал глазами спутницу для следующего танца.

Английский контрданс отличался смешной развязанностью и странным прыганьем. Каждая пара делала свои фигуры, и почти каждый танцевал по-своему.

Дам приглашали тремя церемониальными низкими поклонами с пошаркиваньем в разные стороны. Эти учтивости проделывали кавалеры на некотором отдалении. Окончив танец, кавалер почтительно целовал своей даме руку, к которой едва смел дотрагиваться концом пальца, и учтиво провожал ее к месту, после чего откланивался. Всю эту внешнюю напыщенность Никита презирал. Не привыкший в поклонах расстилаться в ногах девиц, он не представлял и не допускал даже мысли сделать это публично.

«Это они здесь и сейчас такие недотроги и скромницы! А попробуй заловить одну из них где-нибудь в укромном местечке, и вмиг покончено со святой неприступностью!» — размышлял Никита. Со временем у него сложилось даже положительное отношение к женщинам легкого поведения, нежели к этим чопорным и дорожившим своей честью девицам знатного рода.

— Ну отчего же эта молодая графиня Соколова тебе не по нраву? — спрашивал Сашка, видя, как эта самая графиня бросает на Никиту пылкие и влюбленные взгляды.

— Оттого, что стоит мне только прямо предложить то, что у меня на уме, она подведет меня под суд, а когда я месяца два потискаю ее у задних дворов и сараев, она мне сама отдастся! Еще и просить будет! Я уважаю тех, кто не слишком строит из себя святош и недотрог, — насмешливым голосом ответил Никита Сашке, в то же время обворожительно улыбаясь Соколовой.

Бал прошел весело и на славу. Молодежь, только-только отвоевавшая Кавказ, вовсю распоясалась на балу. Девушки были польщены вниманием бравых воинов. Графини и дворянки, белошвейки и прислуга одинаково пользовались успехом у мужчин.

Напыщенность, знатность и мнимую неприступность одних заменяла и дополняла доверчивость, простота и веселье вторых. И рядовым солдатам, и знатным боярам было из чего выбирать. Никита хотел было и Глашу привести на ассамблею, но Сашка отговорил его от этой затеи.

Домой друзья вернулись лишь под утро. Никита дал в конце бала уговорить себя заночевать у молодой и статной вдовы поручика бомбардирской роты Василисы Лебедевой. Для Сашки она пригласила свою сенную девку, семнадцатилетнюю Верку.

Прошло две недели в веселых и беззаботных гуляньях. На улице слегка было заметно наступление осени. Только рано утром можно было определить, что кончилось лето, а днем все так же припекало знойное солнце и, казалось, назло осени грело сильнее, как будто хотело оставить на прощание людям побольше тепла.

В огромном и ухоженном поместье Преонских уже поспели спелые и сочные яблоки, которые ломали своим весом молодые ветки. Земля была сплошь усыпана богатыми дарами сада. Терпкий запах груш и яблок смешивался со свежей ночной прохладой, превращая сад в настоящий земной рай.

Пару раз Никита устраивал в этом саду небольшие праздники для домашних и друзей. Научившись у императора всем чудесам фейерверка, он доводил своих сенных девок и прочих слуг до визга, когда неожиданно в том или ином месте загорались огни.

И вот как-то в один из таких прекрасных вечеров к Никите подошла Дуня и попросила его о разговоре.

— Совет надобно с тобой держать, Никита Антонович, — пряча глаза, тихо проговорила старая нянька.

Она уже давно не обращалась к Никите на «вы», но по отчеству величать не переставала. Именно здесь, в имении, Дуня поняла, почему не мил никто Глашке. Знала она, что влюблена Глашка в Никиту, но видела также, что не люба та Никите. И пока не случилось беды какой, хотела она Глашку замуж выдать, чтоб не страдала та от любви несчастной. Дуня подозревала, что не скоро еще барин девицу себе сыщет. Не было пока в его сердце места для любви.