Японская машина памирского хозяина дралась как лев с потоком и мокрыми камнями в бурливой воде, ворочалась, взвывала, совершала рывки и броски, получала огромные водяные оплеухи, но упорно продвигалась вперед. Еще пара содроганий — и вот уже противоположный берег.

Вертолет не выдержал лобовой битвы земля–воздух, снова свернул, собираясь с соображениями относительно новой атаки.

— Стреляйте! — кричал Рустем в окно. — Стреляйте в воздух, пусть убегают.

Джип промчался вдоль колючей ограды, вывернул к воротам автобазы, затормозил. Все повыскакивали вон. Навстречу им неуверенно выбежали два растерянных солдата, держа наперевес незаряженные американские винтовки.

— Уходите! Уходите! — кричали внезапные визитеры, размахивая руками. — Все уходите! Убирайтесь! Сейчас вас будут убивать!

Боец Рустема высмотрел в воздухе стрекочущую угрозу, присел на одно колено и стал нашупывать его парными выстрелами. Именно эта стрельба убедила участников военизированного карнавала, что дело серьезное.

— Куда бежать? — крикнул какой–то толстяк, теряя очки и ошарашенно оглядываясь.

— Да куда хотите! — командовал майор. — Вправо, влево, в разные стороны!

Поднялась суматошная, многоногая беготня, но людей на площади «блокпоста» не становилось меньше.

— Нам тоже лучше свалить, Сань! — высказался Бобер, неуютно оглядываясь.

— Да. Врассыпную! — скомандовал майор.

— Они садятся, — сказал Рустем, сохранявший наибольшее хладнокровие.

Вертолет, заходя опять–таки с юга, резко сбросил высоту, утрачивая угол атаки, и теперь приземлялся на другой окраине лагеря, уже была видна пыль, поднимаемая его винтами. А с крыши той самой вышки сорвало несколько ветхих досок, и они, кувыркаясь, улетели в неизвестном направлении.

Майор остановился, состояние паники вдруг резко спало.

— Сели, — сказал Рустем уже совсем спокойным голосом, поглядывая вправо и влево, вслед разбегающимся «натовцам».

Они выворачивали головы и колотили прикладами по камням. Бросать оружие не решались, каждому было сказано, что за дорогой инвентарь будет спрошено.

Майор и Рустем вошли в лагерь, оглядывая следы беспорядка. В «столовой» пылился на выдаче обед и сидел, забившись в угол между холодильниками, повар. Это был не единственный оставшийся.

— Смотри, — сказал Рустем, указывая рожком от автомата в сторону одной из «казарм».

В дверном проеме стоял Василь, а за его спиной явно еще кто–то прятался.

Из–за полуразрушенной вертолетным вихрем вышки показались две фигуры, одетые очень уж странно. Они придерживали свои фуражки, потому что вихрь у них за спиной еще не полностью угомонился.

Узнать этих господ было нетрудно. Особенно шедшего впереди и ослепительно улыбающегося.

— Здравствуйте, Аскольд Сергеевич, — сдержанно поприветствовал шефа майор.

Мозгалев–старший коснулся указательным пальцем козырька американской генеральской фуражки.

Он вообще был одет во все генеральское. Причем в парадную форму, выглядевшую здесь, среди голых камней, чересчур театрально. Его спутником был киевский полковник, опять начавший отпускать усы.

— Здравствуй, майор. Не ожидал? Знаю, не ожидал. Как я вас!.. Как пацанов! Сердишься? Зря. — Хищно, но дружелюбно раздувая ноздри, возглашал на всю округу Аскольд Сергеевич Мозгалев.

Елагин угрюмо пожал плечами, мол, что тут скажешь.

— Вы зачем стрельбу–то затеяли? Вы что, правда купились? Все вы тут без меня с ума посходили.

— Так точно.

— Ничего, я быстро вправлю всем мозги.

Майор наклонил голову, как бы говоря: вправляйте. Рустем с улыбкой поглядывал на все это. «Генерал» Мозгалев подмигнул ему и снова обратился к майору:

— А где Митя? Где этот историк?

Елагин обернулся: младшего Мозгалева нигде не было. Из–за угла ближайшего барака выбежал, спотыкаясь, боец Рустема и стал шептать что–то на ухо своему командиру. Тот нахмурился.

— Где Митя? — спросил старший Мозгалев внезапно осипшим голосом.

Рустем покосился на бойца, пожал плечами:

— Говорит, унесло рекой…

Аскольд Сергеевич курил, стряхивая пепел в перевернутую генеральскую фуражку. Александр Иванович сидел напротив, за дощатым столом в столовой «блокпоста». Между ними стояли почти пустая бутылка водки и наполовину пустой кувшин с уже теплой апельсиновой водой, рядом лежал мокрый, мятый конверт с расплывшейся надписью.