Но Бурда не мог носить в себе добытую информацию. Очень кстати попался ему навстречу в офисном коридоре Рыбак. Тоже временно отставленный от важных задач, тоже желающий что–то доказать. Эти двое легко поняли друг друга. Роман Миронович быстро сообразил: неловкие раскопки финансиста вполне могут вывести и к золотой жиле. И ничто не мешает ею заняться. Елагин откровенно держит его на скамейке запасных, «наследник» вообще ударил мордой об стол. Вот будет весело, если он предъявит им настоящего хозяина, Аскольда Сергеевича. Рыбак с Бурдой снова выехали в Киев и занялись частным сыском. И вот теперь по итогам их совместной киевской работы Валерий Игоревич жалобно поинтересовался:

— А может быть, как–нибудь без меня?

— Как же можно? Только ты бачил его в лицо.

Поселились в разных гостиницах, чему Бурда был даже рад — общество Романа Мироновича действовало ему на нервы, несмотря на союзность их намерений.

И вот они встретились, как шпионы, в киевском парке. Он был очень хорош, но чрезвычайно замусорен. Как будто в роскошной шевелюре расплодилась обильная перхоть. Бумажки, пакеты, бутылки, газеты, грязные одинокие кроссовки. Крадущиеся человеческие фигурки. Но чем выше поднимаешь взгляд, тем благословеннее. Разумные, устойчивые стволы, аккуратно облетевшие ветви и сияющие необъяснимым ноябрьским золотом днепровские небеса. Нигде нет такой природной красы.

— Роман Миронович, я не могу, вы поймите… Как я буду объяснять, что я тут делаю? За четыре дня я тут уже второй раз. И это Киев, вы понимаете — Киев, в свете всего случившегося!

— А ты что, докладывал куда едешь?

— Конечно.

— Зачем?!

— А как же! Я уверен, что сейчас все отслеживается. Елагин набрал новых людей, они повсюду суют свой нос, лучше уж открыто. Я придумал себе бухгалтерскую легенду, но очень, очень…

Роман Миронович подергал своим крупным, широким носом, который, несомненно, был у него чем–то вроде дополнительного органа мышления.

— Не надо преувеличивать, Валера. У нас все–таки не гестапо, чтобы каждый сек за каждым.

— Пусть, но давайте все же доведем дело до конца. Поговорите с этим полковником, или он не полковник, а только оделся тогда полковником. И потом уже поедете.

Рыбак отрицательно дернул щекой:

— Уже сегодня вечером я должен быть на докладе. Младший Мозгалев рвет и мечет.

— Да он все время рвет, мечет, а потом забывает.

Разумный нос не согласился с этим мнением. С точки зрения карьерных видов он был прав. Прежде чем выходить на след пропавшего хозяина, имело смысл выяснить мнение по этому поводу хозяина реального. Нужно ли ему это? Нужно ли ему это прямо сейчас? Братья–то они, конечно, братья…

— Тогда я тоже поеду. — Бурда даже чуть топнул каблуком.

— Нет. Я считаю, тебе лучше остаться.

И это мнение Рыбака имело под собой основание. Не надо совсем снимать руку с пульса, даже если это рука всего лишь Валерия Игоревича.

— Я прикрою, Валера. Приеду, осмотрюсь и прикрою.

— А я что? Что мне делать?!

— Так, вообще, поглядывай. Жди меня. Я там объясню, что ты занят. Прикрою.

На самом деле Роман Миронович ничего такого делать не собирался. На Бурду ему было плевать, и он считал, что финансист, пытаясь восстановить свое доброе имя, поступил как дурак. Но подтвердилась поговорка: «Дуракам везет». Только они не умеют воспользоваться везением.

— Думаю, я улажу все в Москве за день, за два. Ты пока просто наблюдай. Я оставлю тебе одного парня.

— Зачем?

— Будет за пивом бегать.

— Впрочем, конечно, пусть остается. Он будет жить в моем номере? Впрочем…

— Одно условие: никому ни слова. Это и в твоих, и в моих интересах. Любой третий все подомнет под себя.

Валерию Игоревичу было неприятно. Как–то так вышло, что человек, которого он привлек в партнеры, отнюдь, как ему казалось, не в главные, в исполнители, уже ставит ему условия и ведет себя как несомненный начальник. И самое противное, что нет никакой возможности выпрыгнуть из этой ситуации.

— Не плачь! — уже в пятый, наверно, раз сказал майор Наташе за последний час.

Плакала она тихо, практически беззвучно, только время от времени собирала то в правом, то в левом глазу мелкие слезинки грязным указательным пальцем. Состояние ее было майору непонятно. Неужели убивается из–за разрыва с нелюбимым, неприятным папиком Диром Сергеевичем? Вряд ли. Может, воет от привалившего простого бабьего счастья — воссоединилась с запретным возлюбленным? И на это похоже не слишком. Что–то третье, что–то темное. Совсем не хочется влезать.

Они ехали по направлению к городу в машине майора.

— Так шо мы будем робить? — заносчиво спросил Василь в самом начале путешествия. Руки у него были черные. Вид при этом гордый. Он презирал сложившиеся обстоятельства и смотрел вперед уверенно. У него к тому же были претензии к окружающим. Он сказал майору, что считает его виноватым, что заварилась такая отвратительная каша. Он явно затаил что–то и против возлюбленной, вырванной из лап мучительницы–судьбы, за то, что легла под подлую отцовскую волю, не сдюжила. Не оборонила любовь!