— Только то, без чего невозможна эффективная работа.

— До свидания.

Все же Елагин был не слишком рад приобретению. Все эти новые ребята — в некотором смысле инопланетяне. С ними можно вместе работать, но непонятно, как с ними жить. Просто сейчас нет другого выхода и нет времени. Сегодня утром он снова отсиживал в предбаннике главного редактора «Формозы», ожидая, когда тот освободится, и полистывая свежий номер журнала. Полистывая и поглядывая на секретаршу. Он хотел было с ней заговорить, но тут наткнулся на очередной глянцевой странице на статью Дира Сергеевича. «Две деревни на берегу вечности». Красиво, но непонятно. Майор стал читать. Шеф описывал свое недавнее путешествие в Бразилию. И не просто на пляж Капакабана, а в самую что ни на есть серьезную сельву. И открытие, которое было сделано в ходе этого путешествия. Где–то в трех тысячах километрах от океана, на берегу Амазонки он нашел две деревни. В одной из них царил матриархат, а в другой, естественно, патриархат в самой жесткой форме. Описав обычаи жителей противостоящих населенных пунктов, путешественник приступил к формулированию глобальных выводов. По его мнению, в современном обществе почти равноправно бытуют оба эти строя. Только в дикой деревне их можно найти в чистом виде, а в большом городе на одной лестничной клетке мы можем найти и то, и другое, и третье — и патриархат, и матриархат, и состояние войны между этими формациями. Собственно, разводы и есть проявление этой войны.

На этом месте статьи дверь отворилась, и майор испытал приступ дежавю, глядя в улыбающуюся физиономию Рыбака, но приступ короткий, потому что вслед за Рыбаком показались два человека, вид которых заставил майора затосковать. Крупные, массивные господа с бритыми черепами и тяжелыми, лоснящимися взглядами, в восточных одеяниях в стиле Джавахарлала Неру. Они невозмутимо проследовали мимо.

В коридор выскочил главный редактор и приглашающе махнул рукой:

— Саша, заходи! Ника, чай!

Александр Иванович вошел, все еще держа в руке журнал, заложенный на статье «шефа».

— О, так ты читатель нашего органа! А что конкретно привлекло? Мои деревеньки! Как приятно, поверишь ли, очень лестно! До конца прочитал?

— Не успел. Только первый разворот.

— Так ведь самое интересное в конце. Я все свожу к одной главной оппозиции. Знаешь же, что проблема может быть решена, если правильно сформулирована. Вот, например, ученые слова: патриархат, матриархат. Как их приложить к повседневной жизни? Все становится проще, когда понимаешь, что в основе два диаметрально противоположных явления из области отношений мужчина–женщина. Понимаешь?

Майор серьезно кивнул.

— Проституция — институт сугубо патриархальный. Мужчина низводит женщину до состояния неодушевленного товара. В распутстве — современной матриархальной модели — наоборот. Женщина пользуется без ограничения мужчинами, лишая их личного, человеческого свойства.

— По правде сказать, непонятно.

— Что тут понимать, Саша! При матриархате мужчина не имеет власти отца, потому что неизвестно, кто отец ребенка. Этой информацией владеет самка. Владеет и манипулирует ею. Выбирает отца для своего ребенка. Такого, кто лучше обеспечит и защитит ее с младенцем. Того, кто сильнее. Информация — это власть. Тем более такая. Современная распутница спит со всеми, а в мужья старается приобресть миллионера, рожая ему ребенка, выделяя его этим из числа прочих. По сути, та же схема, что и в пещерные времена. Простая физическая сила или ее превращенный вариант — финансовая сила, без метафизической власти, которая есть у женщины, ничто. Мужчина загоняет женщину в крепость семьи, но она начинает управлять крепостью. Почему жены не боятся профессионалок, а боятся секретарш? Проститутка заберет только гонорар, а распутница может забрать мужа.

Елагин положил страшный журнал на стол и спросил через силу, просто потому, что ему стало казаться — главный редактор не остановится никогда:

— Так что же делать, Митя?

Главный редактор не отреагировал на фамильярность.

— Спасение в семье. Сильная семья — явный инструмент именно патриархата и спасение для обоих полов человечества. Последний оплот отцовского мира — это буржуазная мораль. Знаешь, почему капиталисту важно, чтобы его невеста была девственницей, то есть гарантированно не распутницей?

— Не думал над этим.

— Ребе–онок. Да потому что ему важно знать, что его первенец родится именно от него. Девственность — пломба на сосуде для производства потомства. То есть капитал наследует именно его кровь. Капитал приобретал временн'oе измерение. А сексуальная революция — это была сильнейшая вспышка матриархальной, очень нахальной силы. Короче говоря, бунт распутства в самой откровенной, пещерной форме. Скажем, госпожа де Помпадур проповедовала тихий, скрытный матриархат. Французы вообще в этом отношении умнее всех. Они вознесли женщин на такой высокий пьедестал, чтобы те не могли с него слезть.

«Как грамотно и интересно заговаривает зубы, ему бы в стоматологи», — думал майор.

— Но полигамность, я читал, вроде как мужское свойство…

— Конечно, но это не мужское распутство, как визжат феминистки, а расширенное отцовство. Потому что все дети, рожденные от многих женщин, будут иметь отца. То есть вырастут в семье, понятно? Да хоть в гареме. При этом сколько бы детей ни родила шлюха, ее семья останется безотцовной, то есть уродливой, все ее дети будут сироты. Ладно, надоело мне, садись. Ты, конечно, хочешь спросить, что за загадочные лысачи вышли сейчас от меня, и небось уже ревнуешь, видя, что я хожу вроде как на сторону.

Майор решил промолчать.

— Сейчас все расскажу.

Выйдя из кабинета главного редактора, Елагин увидел Марину Валерьевну, стоявшую у стола секретарши с разобранным сотовым телефоном в руках.

— Скажите, а когда Дир Сергеевич был в Бразилии?

Та лишь покосилась на него и сказала с непонятной обидой в голосе:

— А почему вы у него не спросите?

Главный редактор, отправив насмерть заболтанного майора, сибаритски развалился в кресле и потребовал себе кофе и Марину Валерьевну. Он сам удивлялся тому приступу хорошего настроения, что переживал теперь.