Правда, за все страдания его вознаградил короткий поцелуй в подъезде, и теперь Санек ощущал, будто у него выросли крылья. Идти домой совершенно не хотелось – уж лучше бродить по залитым водой улицам и вспоминать ее губы, ее глаза, волосы, касающиеся его щеки… Все это представлялось Сашке так живо, что сердце снова начинало колотиться как бешеное, грозя вот-вот выскочить из груди.

– Здоров, Сазон! – вывел его из приятной задумчивости голос.

Навстречу шел Кисель, старый приятель, которого в свое время исключили из их школы.

– И тебе не болеть, Кисель!

– А я тебя с двумя телками видел. С Варламовой и этой, забыл, как ее?

– Полина Козлова.

– Точно. Во, блин, расцвели розанчики! Чего, с обеими сразу замутил?

– Типа того, – небрежно бросил Санек. А что еще он мог ответить? Кисель заржал, но в этом грубом смехе ощущались и зависть, и уважение.

– Слушай, Сазон. – Санек увидел, что Кисель внимательно рассматривает его лицо. – Тут трендят, что тебя Гравитейшен разделал как котлету.

– Ну, я ему тоже вломил…

Этих слов бывший кореш будто и не услышал.

– Так вот что я скажу. Тебя пацаны, – он сделал многозначительную паузу, – уважают. Ты, Сазон, не думай, что кто-то трендит: мол, у него батя в полиции. Пацаны знают, что батя твой от вас слинял, а ты пацан правильный. И тебя уважают, в натуре. Придешь на тусу – к любому подойди, скажи: «Я – Сазон, Киселя дружок». Тебе каждый руку пожмет. Я не я буду, пожмет. Ты меня понял?

– Понял, – проговорил Санек. – Приду.

Тусой они называли угол, где кончался автобусный маршрут. До недавнего времени там было дешевое кафе «Аквариум», и возле него с утра до вечера торчали гопники. Потом кафе, несмотря на свое водное название, сгорело. Место это обнесли забором. А затем в заборе проделали дырки и лазали туда для разных нужд. Санек бывал там не раз и знал в лицо почти всех завсегдатаев, а по кличкам – не меньше половины. И его тоже там знали, и как Сазона, и по второй кличке, более обидной, – Мусульман. Впрочем, знали пацаны с тусы и то, что за Мусульмана можно и по хлебалу схлопотать – характер у Санька был суровый, а рука тяжелая.

Лиля вошла в квартиру все еще улыбаясь. Как же удачно все складывается! Подойдя к зеркалу, она приложила пальцы к губам – там, где их касались губы Сашки, – и, сама не зная чему, счастливо рассмеялась.

– Лилечка, ты уже дома? – выглянула из комнаты мама. – Не промокла?

– Нет, мам, спасибо. Все хорошо…

Мама кивнула. По сияющим глазам дочери и так было заметно, что хорошо и даже прекрасно… Но вот только…

– Ты с этим пареньком была, с Сазоновым?

Подозрительный взгляд словно сбросил Лилю с небес на землю.

– Он только проводил…

– Знаешь, милая, он тебе не пара. Саша совершенно другого социального круга, – наставительно проговорила мама, для пущей убедительности качая головой. – И самое главное – он ни к чему не стремится. Ты вот поступишь в МГУ. А он? Я тут спросила его, где он собирается учиться, а твой Сазонов в ответ: «Нигде! Работать буду!» Вот и подумай, какая из вас пара.

– Ма-ам!.. – Настроение критически падало.

– Я же о тебе, между прочим, забочусь… Вам скоро и разговаривать-то не о чем станет.

Лиля наклонила голову, пряча вдруг покатившиеся из глаз слезы.

– Ну не плачь! – Мама тут же оказалась рядом, обняла дочь и принялась гладить ее по голове. – Ты же у нас принцесса! Самая красивая!.. Ты еще встретишь свою настоящую любовь. Знаешь, у меня тоже в юности так было. Казалось – люблю, жить не могу!.. Когда он меня бросил, даже с собой покончить хотела… А потом ничего… Отца твоего встретила…

Лиля кивнула. Она давно подозревала, что мама не любит отца, и вот теперь получила подтверждение. Но сама она не хотела – не хотела! – такой доли! У нее все будет по-другому, и первая любовь ее окажется настоящей! Единственной! На всю жизнь!

– Мам, я переоденусь? – Она осторожно вывернулась из-под материнской руки и двинулась к дверям своей комнаты.

– Конечно, дочка…

Оказавшись у себя, Лиля закрыла зверь, привалилась к ней спиной и рассеянно скользила глазами по обстановке своей комнаты. Тут практически ничего не поменялось за те четыре года, что они живут в этой квартире. Даже куклы были еще не убраны в дальний ящик в самом темном углу антресолей: устроившись в ряд на книжной полке, они тихо пылились, поглядывая сверху на происходившее внизу, будто с любопытством чего-то ожидали. Но ничего интересного здесь за четыре года так и не произошло.