В общем, благодаря этому разговору ситуация с новенькой не только не разрешилась, но еще больше запуталась, и тогда Санька принял стратегическое решение: просто не обращать на Кадушку внимания. Вера, кажется, поняла это решение и смирилась с ним, по крайней мере, Сазонову не досаждала, ресничками не хлопала, не смотрела укоряющим взглядом раненой лани – и то хорошо. Просто девочка-невидимка, тише воды, ниже травы. Постепенно Сашке удалось почти позабыть о ее существовании, да и не до нее было.

Каждую неделю теперь, по понедельникам, средам и пятницам, Санек провожал Лилю в музыкальную школу (после занятий домой ее подвозил папа на машине). Сане было доверено нести виолончель – на удивление легкую, в громоздком сером блестящем футляре с металлической окантовкой. Пятнадцать минут они шли пешком до площади, потом ехали на автобусе три остановки через путепровод, в район Машиностроительных улиц, и там еще минут десять до музыкальной школы имени Шнитке.

Хотя всего за два-три часа до этого провожания они сидели в классе совсем рядом, но вечернее настроение и тон беседы сильно отличались от дневных. Тут оба были, кажется, старше и всегда почему-то печальнее. Будто возникшее между ними чувство (назовем его любовью) тревожило их и даже пугало.

Часто они подолгу молчали, только порою обмениваясь взглядами, улыбаясь в ответ на улыбку.

Ни на темных улицах, ни в залитом серым светом салоне автобуса они ни разу не поцеловались, словно строгий виолончельный футляр мешал им обнять друг друга. Попрощавшись с Лилей на ступеньках музыкальной школы, Санек возвращался не спеша, вразвалочку. Выйдя из автобуса на конечной остановке, он, как правило, сворачивал на условный пятачок в углу площади – на тусу, как говорили ее завсегдатаи.

В седьмом часу вечера, когда он появлялся на тусе, там уже толкались человек пять-десять. Как правило, это были ребята лет от пятнадцати до двадцати, учившиеся в школах, колледжах или уже нигде не учившиеся и не работающие. Вилась возле них и мелюзга, но этих здесь за своих не принимали. Санек был младше большинства завсегдатаев, но ростом выше чуть ли не всех.

Со стороны парни с тусы выглядели на редкость одинаково. Все в темных куртках, широких джинсах или штанах от тренировочных костюмов, в разношенных кроссовках. Многие в круглых вязаных шапочках, которые не снимут теперь до весны. В руках початые бутылки пива или жестяные банки с алкогольными коктейлями. И лица у всех почти одинаковые.

Подходя к месту тусовки, Санек непроизвольно сутулился и придавал лицу такое же выражение, как у всех здешних парней: замкнутое и мрачное, мол, меня не трожь, как бы хуже не было. Подойдя, бросал басовито:

– Всем привет, с кем не здоровался!

– Здорово, Сазон!

С некоторыми он здоровался за руку.

Доставал сигареты, зажигалку. Не спеша закуривал – и почти всегда кто-нибудь да стрелял у него курево:

– Дай сигаретку!

– Постучи о табуретку, – был неизменный ответ. Но сигаретку Санек всегда давал.

Покуривал молча. Прислушивался, о чем говорят.

Новичка бы эти разговоры немало напугали: он подумал бы, что попал на самое алкогольно-криминальное дно Москвы-матушки. Но Санек давно уже понял, что вся эта похвальба о многодневных пьянках, многолюдных драках, о разгроме палаток и дере от ментов – все это (или почти все) пустой ребячий треп. В настоящую шпану эти мальцы-огольцы еще не выросли. Хотя и очень спешили вырасти.

Если не верить ни одному их слову (а Санек и не верил), то общаться с этими ребятами было несложно и даже приятно. Саня чувствовал, что он такой же, как они, – взъерошенный, нахохленный. С подозрением глядящий на окружающую жизнь, от которой приходится каждый миг ждать подвохов и неприятностей. Потому, наверное, эти ребята и казались, и хотели казаться такими неприметными и одинаковыми – каждый рассчитывал, что любая возможная беда минует именно его и ударит в соседа, а бед этих им грозило немало. Кто-то из них в скором будущем сядет на иглу, кто-то пойдет на зону, кого-то пырнут ножом в пьяной ссоре на кухне, кто-то уже ближайшей зимой по пьяни заснет на лавочке в парке и замерзнет насмерть…

Как и каждый из них, Санек надеялся на одно: что его минует худой жребий и он проживет ближайшие опасные годы тихо и незаметно. Со временем остепенится, станет совсем взрослым дядькой и будет тогда с недовольством сторониться всей этой малолетней шпаны.

А пока за этими бессмысленными разговорами с легко соскальзывающими с губ матерками, с бесконечными «Дай стольник! Я на мели» Санек чувствовал себя среди своих. Ему и самому было странно, какая широкая, легко растяжимая была его жизнь. В ней находилось место и для Лили с ее непослушными прядками густых черных волос, с нежными, пахнущими жвачкой поцелуями. И место для сумрачных друзей-приятелей с тусы.

– Ты уволена.

– Что?.. – Ольга смотрела на начальника – или теперь его нужно называть бывшим начальником? – и смысл сказанного никак не доходил до сознания.

Рубен, пожилой армянин, в общем-то неплохой человек, не раз выручавший ее деньгами, уставился в угол прилавка, чтобы только не смотреть Ольге в глаза.

– Но почему? Что я сделала не так?

Она чувствовала, что вот теперь уже точно летит в пропасть. Сначала брошена, теперь уволена. Один к одному.