— Что-нибудь еще?

— Да, мы узнали название русских машин: Т-34. Боевая масса — более 25 тонн. Их 76-миллиметровые длинноствольные пушки способны просверлить в лоб любой наш танк с километра. Броня корпуса установлена под наклоном, что заставляет попадающие снаряды рикошетировать. Толщина передней части башни — больше 50 мм.

— Серьезно.

— Не то слово, герр генерал-полковник. Правда, у иванов поганейший обзор, а в башнях тесно, как в кротовых норах… Зато «тридцатьчетверки» ходят на дизелях.

— На дизелях?! Эти варвары сумели сконструировать танковый дизель?

— Да, сумели. Впрочем, после знакомства с «тридцатьчетверками» я вообще не представляю, чего бы иваны не сумели.

— Пожалуй, вы правы, Вальтер. Надо же… ШАГАЮЩИЕ танки, это просто не укладывается в голове! А ведь Абвер ничего про них не сообщал. Будем надеяться, что это был последний сюрприз Советов.

— Яволь, герр генерал-полковник!

Над недалекой передовой бухало и стреляло. Фронт дергало, било в корчах, но он каким-то чудом все еще держался.

«14 июля 1941 г.», — записал в своем блокноте капитан Флеров. Помусолил о язык кончик простого карандаша и принялся писать дальше: «Наши войска оставили Оршу. Получил приказ от командования Западного фронта нанести удар всеми установками по Оршанскому ж/д узлу. С рассветом выбрал огневую позицию и место для выдвинутого вперед наблюдательно-корректировочного пункта…»

— Тащ командир, тащ командир!

Поняв, что закончить кроки так и не удастся, командир Отдельной экспериментальной батареи реактивной артиллерии стоически цокнул языком и убрал блокнот в полевую сумку. Через секунду к Флерову подлетел запыхавшийся заместитель.

— Тащ командир, докладываю. Наблюдательный пункт на связи. Первая, вторая и четвертая установки заряжены, вывешены и к залпу готовы. Эрэсы — на направляющих, личный состав — в укрытиях.

— Отлично. Как мишки?

— Штатно, тащ командир. Чуть ворчат, вылизывают передние лапы — видать стерли их ночью на марше… Там сейчас суетятся эти…

— Кто «эти»?

— Ну, эти, погонщики. Мобилизованные из цирка и уголка Дурова. Мажут зверюгам лапы какой-то хренью, медом подкармливают. — И добавил мечтательно: — Эх, нам бы сейчас медку черпануть…

Они посмотрели друг на друга глубоко запавшими от бессонницы глазами и, не сговариваясь, заржали.

— Ой, не могу! Медку! Черпануть! Такой-то ряхой!

— Га-га-га!..

Отсмеявшись, засмолили одну на двоих папиросу. Между торопливыми затяжками замкомбата в который раз восхитился:

— Нет, ну это ж надо было додуматься… С помощью этой… Как там ее?.. А! «Ге-но-мо-ди-фи-ка-ци-и» вырастить медведей размером со слона. Во наука дает, а, командир?

— Ага, — легко согласился Флеров, — дает. Но еще башковитее оказались те, кто подсказал на хребтины зверюг присобачить направляющие для эрэсов. Теперь у батареи такая подвижность, что закачаешься.

— Говорят, что на мишек еще бронелисты навьючивать собираются, — осторожно сказал замкомбата и испытующе уставился на своего командира. — Это что ж получится? Медведетанки?

— Врать не буду, не знаю… — начал было капитан, но больше ничего сказать не успел.

Наблюдатели сообщили о том, что Орша заполняется прибывающими немецкими составами.

— На Смоленск торопятся, сволочи, — процедил Флеров. В две тяги добил бычок, затоптал его и азартно скомандовал:

— Батарея, слушай мою команду. Для первого боевого залпа реактивными снарядами по немецко-фашистским захватчикам, товсь!! — дождался, когда зверей закончат накрывать сверху асбестовыми попонами, и рубанул рукой воздух: — Залп!

Небо взорвало, исполосовало огненным стрелами. Яростно тряслась земля под раскоряченными лапами стальных упоров. Под рельсами направляющих испуганно поскуливали и прижимали уши медведи.

Август 1944-го в Москве фронтовикам казался неимоверно тихим и мирным…

Звезда Героя на груди гвардии младшего лейтенанта ослепительно сверкала в лучах хрустальных люстр, отчего сам лейтенант со своим молоденьким веснушчатым лицом казался маленьким и нескладным.

После церемонии награждения вся офицерская братия дружно потянулась к столам с бутылками и закусками, а этот летеха, почти ребенок, оказался позади всех. Даже издалека было видно, как он, больше привыкший к звукам боя, чем к музыке, страшно стесняется…