— Алена, я...

— А где торт? — перебиваю бесцеремонно. — Без торта не пущу. Вчера испортил!

Константин так напуган, что не понимает шутки. Но глаза его маленько повеселели. Как же! С тортом обещали пустить. А может быть, и простить.

Он зажимает букет под мышкой, потом спохватывается и дарит его мне. Извиняется. Я принимаю, конечно... принимаю цветы с суровым видом амазонки. Мне просто любопытно, что будет дальше. Ведь Константин сейчас действует без консультанта, на свои страх и риск. Избавившись от букета, он начинает разыскивать по карманам кошелек:

— Торт? Это я мигом! Как же я забыл!

— Да, испортил вчера торт. Сам виноват!

«Какая-то я сегодня не злая».

Наконец он нащупал искомое, в глазах появилась некая осмысленность:

— Вот он! Кошелек...

— Зачем?

— Как зачем? — Константин удивлен. — За тортом же бежать. Или у вас бесплатно дают?

Мне смешно. Но я креплюсь. Наш Константин или действительно безумно напуган, или он так шутит.

Я хватаю его за рукав и втаскиваю в квартиру:

— Заходи уж без торта! Вчерашний будем есть.

Константин дальше прихожей не идет — не решается. «Не надо было хлопать дверью!» Он прислоняется спиной к стенке, смотрит на меня виноватыми глазами:

— Прости, Алена! Вчера я вел себя, как дурак. Наговорил ерунды... И вообще...

— Да что уж! Дело житейское, — отвечаю я излюбленной фразочкой известного литературного героя.

Константин переминается с ноги на ногу:

— Я виноват...

— Ну хорошо, хорошо, виноват! Хватит извиняться. Проходи куда-нибудь, присаживайся. Ориентируешься в квартире? Я сейчас чайник поставлю.

Но Константина, кажется, не остановить:

— Я ночь не спал. Все мучился: как я мог так сорваться, как мог обидеть тебя? Кто дал мне право на тебя кричать? На тебя со злостью смотреть. Почему позволил себе в чужом доме хлопать дверью?

Я начинаю нервничать:

— Всякое бывает, Костя. Иногда и занесет. Ты с цветами — считай, ты прощен!

Он, оглядываясь на меня, будто не вполне еще мне веря, проходит на кухню и занимает вчерашнюю позицию. Он эту позицию всегда занимает — облюбовал.

Достаю из холодильника обезображенный торт, ставлю перед гостем.

«Декорации те же».

Но, кажется, те же и речи!

Усевшись поудобнее, поосновательнее, укрепившись духом, Константин начинает:

— Ночь я не спал, Алена, все думал...

— Ты хоть костюм-то снимал? — вставляю я язвительное.

Он несколько секунд смотрит на меня, соображает.

— У тебя хорошее настроение с утра.

— Уже полдень.

— Все равно — хорошее настроение, — кивает Константин. — Так вот думал я все, думал. Не спал...

— И что же ты наконец надумал? — у меня опять тревожно на сердце.

Константин вскидывает на меня печальные глаза:

— Алена, милая! Почему бы тебе не выйти за меня замуж? Будем вместе писать, вместе ездить. Переберешься ко мне. Родителей моих подвинем. А может, на первое время снимем квартирку. Можно даже не квартирку, а в деревне дом; у меня есть один на примете — над рекой, а на задворках лес.

Я с минуту серьезно смотрю на него. Константин осекается и замолкает. Глядит вопросительно. Или он чего-то недопонимает, или я вчера выразилась недостаточно ясно.

— Нет, Костя! Нет, дорогой друг, — я намеренно напираю на слово «друг» и ловлю себя на том, что скучаю по Диккенсу. — Ничего не получится. Ты хороший парень, но не мой идеал. Не тебя я вижу во сне.

— Идеал, идеал! Во сне, во сне! — скептически изрекает Константин, будто насмехается, но в глазах у него нет насмешки; там опять начинает разгораться злоба (однако, темпераментный какой!). — Ты, прости, будто живешь в девятнадцатом веке. Офицерика-декабриста ждешь? Оглянись — век двадцатый уже на исходе. Идеал можно встретить лишь в рекламном ролике. Но длится-то ролик от силы минуту. Так и в жизни. Увидишь кого-нибудь, подумаешь: вот идеал... Но оглянуться не успеешь, как сама же и развенчаешь его. Откроешь вдруг, что герой твой вилкой с ножом пользоваться не умеет, или косноязыкий — двух слов не в силах связать, или пахнет у него изо рта, как у дракона, или еще что-нибудь в этом роде. Это я тебе как литератор литератору говорю.