«Надо же! Он и в химии понимает...»

Я, однако, польщена.

А Саша смотрит на меня как будто другими глазами. Проводит рукой по столу — осторожно, даже можно сказать нежно — словно ласкает.

И говорит:

— Вот, значит, за каким столом пишутся ваши книги.

Мне приятно его внимание к моему столу, к моей пишущей машинке.

Саша приветливо улыбается Эрике. Она — ему. Она, злодейка, всем приятно улыбается, когда на нее светит солнце, когда каретка поблескивает.

Я изумляюсь: ревность вдруг шевельнулась во мне...

— А вы? — спрашиваю.

— Что? — не понимает Саша, отрывает взгляд от Эрики, которая так старательно строит ему глазки.

— Кто вы?

— Ах, это... Я — «Синяя птица».

— Вы — птица?..

Он смеется (он хорошо, уверенно держится!):

— Простите, Елена! Полная голова мыслей, впечатлений от знакомства с вами... «Синяя птица» — это фирма такая. Зарубежный туризм. Разве вам не попадалась на глаза наша реклама?

— Да, кажется... — отвечаю я, хотя реклама «Синей птицы» мне, и правда, ни разу не встречалась.

— Сейчас многие ездят в Милан или Барселону, или на Канары...

Слышу, как тетя открывает входную дверь. Зачем? Вроде, звонка не было. Или она увидала в окно кухни, что идет Константин?

«Нет-нет! Только не это!»

Через секунду я разгадываю маленькую хитрость тетушки: она, кажется, добивается сквозняка — чтобы тот приоткрыл дверь моей комнаты. Тетушке невероятно любопытно, о чем между нами разговор.

Но дверь моя не открывается. И не потому, что так уж плотно прикрыта, просто сквозняк получается в другую сторону. Я слышу, как потянуло по ногам; слышу, как загудело тихонько в щели под дверью. Вижу: всколыхнулись занавески.

Тетя уходит на кухню ни с чем.

— На Канары? — переспрашиваю я. — По нынешним временам, Саша, вы большой человек.

Забавляюсь своей мыслью:

«Он во всякие времена большой человек. Рост у Саши — дай Бог каждому!»

Лицо Саши становится серьезным:

— Я так не думаю. Во всяком случае — к этому не стремлюсь. Уж коли все так переменилось в мире, просто стараюсь жить своей жизнью.

— Жить своей жизнью, — тихо повторяю я, словно пробуя фразу на вкус (это из меня высовывается литератор), потом добавляю: — Это как будто так просто и в то же время здесь скрыт глубокий смысл.

Саша кивает:

— Однажды умнеешь и начинаешь ценить каждый свой день... Жалеешь об упущенном...

Я смеюсь:

— Вы, видимо, эпикуреец.

— О, совсем немного. Когда крепко становишься на ноги, из тебя уже трудно сделать фаната.

Тут я вспоминаю свои вчерашние мысли: Саша очень быстро думает. По-моему, это нормально для мужчины. И еще — он думает на один-два шага вперед. Поэтому я все время его чуть-чуть недопонимаю. Приходится переспрашивать. Вот, про фаната, например, — здесь он явно рванул вперед. Но часто переспрашивать — это значит показаться дурой. Или — глухой. Ни то, ни другое, понятно, меня не устраивает.

Поэтому «фаната» я замалчиваю.

Тетушка не выдержала мук. Заглядывает в комнату:

— Может, хотя бы чаю?..

И глядит, глядит на Сашу...

Улыбочка у нее сладенькая такая!

Я фыркаю в душе: «Ну, старуха! Любопытство погубит тебя!»

А вслух подхватываю:

— Действительно, чай у нас хороший, ароматный! Вы любите «Lipton»?

«Догадалась ли тетка спрятать торт? Это же теперь кладбище, а не торт, — кладбище Константиновых иллюзий! Надо бы записать; можно использовать где-нибудь».

Саша взглядывает на часы:

— Нет, спасибо! Мне уже пора.

А сам стоит на месте.

— Нет, спасибо! — дублирую я и в упор гляжу на тетку; я ее по существу выталкиваю взглядом.

Тетка неохотно отступает в прихожую, но дверь оставляет чуть-чуть приоткрытой.

Саша с удовольствием смотрит на меня. Любуется, что ли? И молчит. Он умеет молчать значительно. Говорят, это дар. А ко мне прилипает мысль: ты так мало времени провела сегодня у зеркала. Эта мысль подтачивает мою уверенность. Я гоню ее — прилипчивую, неотвязную, — а она все подтачивает и подтачивает...