Нет, это урчит мотор.

Ощущаю каждой клеточкой пьянящую легкость.

Проходит еще какое-то время, и передо мной вдруг предстает море — черной полосой под черно-синим небом.

Изумительная картина! Все во мне поет...

Разве не безумство — чувствовать себя царицей ночи, царицей моря, а вместе с ними и вселенной? Весь мир — мой, ибо весь этот мир — я! И он, Саша...

Сбрасываем скорость. Проехав немного извилистой проселочной дорогой, Саша останавливает машину у больших круглых камней — за тысячи лет они обкатаны морем, ветрами и льдами.

Выходим из машины, хлопаем дверцами.

Так тихо вокруг! Едва-едва слышно море. Ветра почти нет. В ясном небе мириады звезд и яркий месяц.

— Я так хочу поближе к воде, — говорю я.

— В чем же дело? — и Саша берет меня за руку.

Но я показываю ему глазами на свои лакированные туфельки.

— Не беда! — смеется Саша. — Я отнесу вас.

— Нет, нет! — вскрикиваю я, отпрянув к машине.

Саше почему-то смешно:

— Хорошо, есть другой вариант. Но вы на него тоже вряд ли согласитесь.

— Какой? — мое сердце почему-то вздрагивает.

— Кроссовки. Мои кроссовки...

Теперь и мне смешно:

— Но ваша нога в два раза больше моей!

— Ничего, никто не увидит. Вы же не пойдете в моих кроссовках к подругам.

Саша открывает багажник и некоторое время разыскивает в нем кроссовки.

Я стою у машины и с наслаждением вдыхаю свежий морской воздух.

По радио после очередного выпуска новостей опять играет музыка. С первых же аккордов я узнаю ее — чарующую. С детства она мне нравится. Это — «Бахиана» Вила-Лобоса.

Удивительно, всегда, когда ее слышу, я представляю одну и ту же картину: ночь, берег моря, ясное звездное небо, грустную девушку у воды... И теперь я вижу все это наяву. А грустная девушка — это я. Я гляжу на темное море — ожидаю любимого. Где-то вскрикивает чайка.

Играет музыка. Не дождусь любимого. Он — Летучий Голландец.

Наконец Саша захлопывает багажник и ставит у моих ног кроссовки. О, они великолепны! Они, можно сказать, страдают гигантизмом! С таким же успехом Саша мог положить передо мной и ласты.

Растерянность, вероятно, отображается на моем лице.

— Во всяком случае не будут ногу жать, — изрекает Саша.

Мне нравится его юмор. Смешное всегда кажется смешнее, когда произносится с серьезным выражением лица, — каждый юморист это знает.

Но и я могу быть серьезной. Снимаю туфельки. Становлюсь в кроссовки. Делаю шаг, второй... Я не иду, а протаскиваю по земле Сашину обувь. Двигаюсь по принципу ходьбы на лыжах.

— А что! Хорошо... — с некоторым сомнением говорит Саша.

Я не выдерживаю и все-таки смеюсь. Но иду и иду к морю. Меня теперь трудно остановить — разогналась. Я, и правда, бываю заводной. Но, думается, меня это только красит.

— Может, мне подталкивать кроссовки сзади? — не унимается Саша. — И вообще, по-моему, самое время переходить на «ты»...

— Ты... — говорю я сквозь смех. — Уже перешла.

В конце концов я благополучно подхожу близко к морю и сажусь на валун. К моему удивлению, он совсем не холодный. За день солнышко изрядно нагрело его. И теперь он отдает тепло мне.

Саша садится рядом.

Мы с минуту молчим, слушаем море. Легкий ветерок дышит мне на ресницы.

У Саши теплое плечо. Совсем как печка. Однажды в чьем-то старом доме я сидела возле печки, выложенной изразцами. Печка была такая же теплая и твердая, как Сашино плечо.

Тихий голос Саши завораживает меня:

— Лена, я так рад, что встретил тебя... Я тебя искал, Лена...

Очень простые слова. Многими много раз произнесенные. Может быть, говорились кому-то и им. Но почему же они так действуют на меня? Почему руки мои подрагивают у меня на коленях? Почему так сладко замирает сердце? Почему дыхание становится чаще и так трепетно раздуваются ноздри? Почему кружится голова?..

Я молчу. И не потому, что не знаю, что сказать, а потому, что понимаю — говорить мне сейчас не нужно.