Любаша в светлом, в бежевом. Она — яркое пятно на темном фоне. На ней и брошь, и браслеты, и колье, и кольца — она вся сверкает. Мне даже хочется сравнить ее не с березкой, а с новогодней елкой. Гляжу подруге на ноги: не надела ли она браслеты и на щиколотки?

Тут наконец я замечаю рядом с ней кандидата. Толстый лысеющий мужчина средних лет. Брюнет (это можно сказать с определенностью, взирая на остатки его шевелюры). Высокий. Три подбородка. Пухлые ручки. Карман пиджака оттопырен — полный кошелек...

«Вряд ли он кандидат наук, — оцениваю я. — Может, Вера так выразилась, имея в виду кандидатство в мужья?»

Кандидат начеку. Он прослеживает взгляд Любаши и теперь смотрит на меня. Сначала прохладно смотрит, потом с интересом, потом с большим интересом. Он еще на охоте... Рот его слегка приоткрывается. В свете люстр блестят влажные пухлые губки-вишенки. Взгляд его неприятный, как неприятны и его вишенки.

Здесь Саша увлекает меня в зал.

Наши места в третьем ряду. Хорошие места. Можно услышать в исполняемой музыке любой нюанс.

«Любаша где-то сзади. Хотя нюансов, возможно, не уловит, она в лучшем положении. В том смысле, что она меня видит, а я ее — нет. Она весь концерт будет поедать меня глазами. Или Сашу? Ну и пусть поедает! Надо просто забыть про нее. Я пришла на концерт все же!»

Но через минуту опять думаю о ней:

«Какова! Не перестаю удивляться! Она смотрела сквозь меня. Будто сквозь аквариум. Она не видела во мне даже помехи — готова была с ходу строить Саше глазки... Вот такой она задала тон!»

Я беру у Саши программку. Невзначай касаюсь его руки. Он поворачивается и долго-долго нежно смотрит на меня. А я на него. Мы сейчас как бы обретаем друг друга. Все, что было до этого, можно именовать легким флиртом; и только теперь начинается серьезное. И нам не нужны слова. Прямой взгляд его, который я встречаю, уже почему-то совсем не смущает меня. Мне легко под этим взглядом, я купаюсь в нем.

«Интересно, глядит ли на нас сейчас Любаша? — шевелится в сознании недобрая, можно сказать мстительная, мысль. Я тут же укоряю себя: — Забудь о Любаше. Будь выше! Не устраивай соревнований. Ты же умна!»

На сцену выходят музыканты. Зал аплодисментами приветствует их.

«Боже, как хорошо, как уютно с Сашей!»

Программа довольно обширная: Гайнихен, Телеман, Вивальди, Мартину, Паганини, Меллнес...

Аплодисменты стихают. Музыканты садятся полукругом. И по залу разливается музыка. Настоящее волшебство!

Когда я работала в театре, для меня существовало два таинства. Первое вершилось на сцене, второе — в оркестровой яме. Я часто присутствовала на репетициях — пряталась где-нибудь за кулисами или в темном зале, в ложе, или наверху, у осветителей. Звучала музыка — кладезь образов. Особенно волновала старинная музыка... Я уходила в себя, в свои фантазии. Я парила в себе, ибо во мне было небо, я качалась на волнах, ибо целое море было сокрыто во мне. Да что море?! Целый космос помещался в моем сознании, когда звучала хорошая музыка. А образам не было числа.

Так и сейчас ко мне подступают грезы.

Интересно то, что музыка разных времен действует на меня по-разному. Музыку старых мастеров воспринимаю как бы повествовательно. Под такую музыку я вижу рассказ, сюжет. Можно брать и писать сразу набело. А современную серьезную музыку воспринимаю образно, мозаично. В виде пейзажа, например. Но и в движении... Когда исполняют сонату для скрипки, флейты и фортепиано Мартину, я очень ясно вижу море, песчаный берег, волны с белыми гребнями, далеко-далеко — парус. Это, конечно, Балтика. Я сижу на песке у самой кромки, некоторые волны достают до моих ног. Ветер с моря несет по небу низкие серые тучи; ветер откидывает волосы у меня со лба. Начинается дождь. Влекомые ветром, косо ударяют в песок крупные капли. Где-то позади меня хлопает оконная рама, зябко дребезжит стекло, со скрипом поворачивается флюгер. Так хочется домой, хочется укутаться в теплую шаль. Но и уйти невозможно: ты уйдешь, и этот мир, этот чудный мир рассыпется на тысячи мертвых фрагментов, просто красок, нот...

Открываю для себя Гайнихена. Я не слышала прежде его музыки. Между тем она прекрасна.

В перерыве прохаживаемся с Сашей в фойе.

Любаши я отчего-то нигде не вижу. Заглядываю мимоходом в опустевший зал.

«Ах, вот они! Сидят в самом углу!»

Я так понимаю, что Любаша прячет кандидата. Да и сама она, похоже, прячется — зарылась лицом в программу. Кандидат говорит ей что-то, а она молчит. Он опять говорит, а она не выдерживает, раздраженно вскрикивает. Лицо кандидата становится пунцовым. Он оглядывается — не был ли кто свидетелем этой неприятной сценки?

Я отхожу от двери. Саша приносит мороженое — как раз то, чего мне не хватало. Ванильное.

После антракта слушаем музыку Паганини и Меллнеса.

Может быть, я невежда (скорее, это так и есть), но я не воспринимаю музыку Паганини. Или невежество мое ни при чем. Я его музыку просто не воспринимаю. Я не такая — мы ведь все очень разные. Или я не готова. Возможно, настроение не то. Семена прорастают во взрыхленной почве. А я — целина. Есть надежда на Сашу... Но пока не ложится мне на душу Паганини. Мучает он мою душу. Чувствую, как волна нервозности растет во мне. Обрывки образов теснятся в сознании; в сердце дверь скрипит на ржавых петлях...