Мы выпиваем вино.

— А что с той рубашкой? — спрашиваю я.

— С какой?

— Цвета хаки... С моими губами. Она отстиралась?

— Бесценная рубашка! — уходит от ответа Саша.

— И все-таки! — настаиваю я.

Любопытство меня так и разбирает: кто стирает ему рубашки? Ловлю себя на том, что это не просто любопытство. Скорее: далеко идущий интерес.

Саша молча выходит из-за стола, оставляет меня на пару минут одну в столовой. Возвращается он с рубашкой. Она чиста, выглажена, она на персональных плечиках. Мои губы — на прежнем месте.

— Но они там! — восклицаю.

Саша смотрит на меня укоризненно:

— Лена, милая! Как ты можешь? Это же музейный экземпляр, — он поворачивает рубашку и так и эдак. — Хорошо, если тебя не устраивает музейный экземпляр, давай будем рассматривать это как поп-арт... Чуть попозже я выберу время и закажу для рубашки соответствующее обрамление. Я возьму ее под стекло... — глаза у Саши сейчас насмешливые. — Нет, Елена, все же это не поп-арт! Это реликвия. Или хоругвь! Именно! Наша хоругвь... С этой хоругвью мы пойдем по жизни вместе. Как тебе такая мысль?

Я становлюсь серьезней:

— Может быть, мне постирать ее сейчас?

— Ни в коем случае! От греха подальше я спрячу ее, — и быстро уносит рубашку.

Пока его нет, я думаю о том, что разговор наш неожиданно затронул весьма важную тему.

«Это он сильно сказанул насчет хоругви! Случайно сказалось или Саша хотел сказать? Надо думать — второе. Хочется думать так... Саша знает цену словам».

Саша возвращается, поглядывает на меня нежно и одновременно серьезно. Наливает еще по чуть-чуть вина.

«Оно очень вкусное!» — мимоходом отмечаю я.

Меня тут полностью захватывает мысль: отчего Саша стал вдруг серьезен.

Он говорит:

— Ты должна знать, Лена...

— Что? — не выдерживаю я; сердце мое так и подпрыгивает.

— Есть серьезный разговор...

«Не тяни же, Саша! Ну пожалей меня. Еще минута, и я грохнусь в обморок!»

— Такое дело...

— Да, — в голове у меня отчего-то зашумело; может, это вино?

«Вино... У меня, кажется, налито вино...»

Чтобы скрыть свою все возрастающую тревогу, выпиваю налитое мне вино. Медленно-медленно... Просто я закрываю бокалом лицо, которое, вероятно, побледнело.

Саша бросает за окно грустный взгляд:

— Дело в том, что мне предстоит длительная поездка. Недели на две, а то и на месяц.

Я вздыхаю облегченно. Голова кружится. Я думала, он выдаст сейчас, что женат и у него четверо детей.

Ставлю бокал на стол, улыбаюсь:

— Не беда! Время быстро пролетит.

Саша не согласен со мной:

— Иногда время замедляет ход. Конечно, это зависит от человека. Если сильно чего-то ждешь — никак не дождешься.

— Тогда надо отвлечься. Например, — на работу, — с удовольствием принимаюсь за еду.

Мне нравится, как Саша готовит. Но я не сосредотачиваюсь на этом, меня сейчас сильно занимает разговор.

Саша продолжает:

— Все равно — подсознательно ждешь. От этого — от себя — никуда не уйти.

Мне тоже не хотелось бы расставаться; но бодрюсь:

— А едешь завтра?.. послезавтра?..

— Через три дня, — вздыхает Саша, глаза его печальны. — Ты пойми меня правильно. Мне сейчас совсем не важно, что я для тебя. Мне куда важнее, что для меня ты. Оставайся ко мне равнодушной — и это дела не изменит...

— Равнодушной? Нет...

— Извини, я, может, не совсем то говорю, что хочу. Понимаешь, я едва нашел тебя и боюсь потерять.

— Время быстро пролетит, — повторяю я.

Саша грустно шутит:

— Пока меня здесь нет, не езди, пожалуйста, в автобусах.

— Не буду! — обещаю я.

Я совсем не ожидала, что Саша, у которого такое уверенное лицо, такие сильные руки, может так внезапно загрустить. Что это? Ужели я так много значу для него?..