Но с дирижерской карьерой у нас не сложилось – на то же время был назначен конкурс юных математиков, и пополнить коллекцию дипломов решили в пользу математического, музыкальные к тому времени и так были представлены в довольно широком ассортименте.

На уроках с учениками мы обязательно читаем с листа.

И вот как-то моему ученику-скрипачу, брату Богатой Корейской Девочки, попалась «Хабанера» из оперы «Кармен» Бизе. Отыграл он с обреченным видом несколько тактов и вдруг остановился:

– О! А мы сегодня это в школе проходили!

– Здорово. Ну расскажи мне, что ты запомнил.

Люблю с ним поговорить: начнет, как правило, с Моцарта и вдруг, без запятой, переметнется на бейсбол или предвыборную кампанию. Я, бывало, встрепенусь тревожно:

– Это ты к чему?

– Да так… тоже интересно.

Поэтому рассказ о хабанере обещал любые повороты…

И начал он монотонно рассказывать:

– Ну, оперу эту, про цыганку Кармен, написал француз – имя забыл, кстати, я не знал, что во Франции есть цыгане.

– Что ты, навалом. Правда, там речь об Испании, но и там тоже есть.

Он сокрушенно вздохнул, видимо, у него какой-то грустный опыт, связанный с цыганами.

– А в Корее есть цыгане? – заодно поинтересовалась и я.

Он недоуменно посмотрел на меня:

– Есть, конечно.

Теперь моя очередь удивляться. Я попробовала представить корейских цыган, точнее, как нынче говорят, корееязычных цыган. Законченный образ не складывался.

– А как они выглядят в Корее?

Он пожал плечами:

– Ну как обычно.

Не уверена, что мы с ним имеем в виду одно и то же, ну да ладно.

– Так, рассказывай дальше про оперу.

– Это хорошая опера.

– Я рада, что тебе понравилось.

– Вообще-то я не слышал целиком, только хабанеру.

– Ну ничего, остальное тоже неплохо.

– Мы еще не закончили оперу, поэтому я не знаю, что там дальше.

– Ладно, расскажи то, что знаешь.

– Про Кармен.

– Отлично, давай.

– Кармен – она меццо-сопрано.

– Ого! Да вы там, оказывается, серьезными вещами занимаетесь, а мы тут все про цыган да про цыган. Рассказывай про меццо.

– Ну, меццо-сопрано, оно не такое, как все эти сопрано.

– Объяснить можешь?

– Ну… сопрано ж поют так, – и провыл вполне закрытым голосом наверху. – А меццо-сопрано так, – поднял брови, опустил подбородок и повыл внизу.

Мои дочери-близняшки, сидевшие в стороне за уроками, побросали тетрадки и уставились на него. Он засмущался:

– Это я приблизительно показал.

– Нет, все понятно, молодец.

– Ой, а нам понравилось, понравилось нам! Спой еще?

– Я не знаю, что вам спеть… Я могу только Гершвина.

– Ой, пой что хочешь, а можно, мы тоже будем петь? Мам, подыграй нам! – И подскакивают к инструменту.

– Стоп! Стоп! Нет, мы петь не будем! – Тут только дай, сейчас и пляски устроят. – У нас урок. Мы сыграем хабанеру, а вы представьте, как ее могла бы спеть меццо-сопрано.

– Ну не-ет, – скисли они, – так неинтересно.

– Тогда садитесь и делайте уроки.

Они вернулись к тетрадкам, мы еще немного поговорили об опере, опера оказалась о любви и неравенстве полов (интересно, а если бы Кармен прирезала Хозе, тогда бы было о равенстве?), но говорить продуктивно мы не могли, потому что они еще не завершили оперу, пришлось отложить обсуждение на потом.

Заиграли хабанеру. Худо-бедно доковыряли до конца, и в комнате появилась его сестра:

– Это про это ты рассказывал, что вы проходили в школе красивую музыку?

– Да.

– Фигня какая.

Как мы возмутились! Братец заговорил, что это надо слушать «в пении», а не «в игре», а я параллельно: «Мы же читаем с листа!»

Сестра, спокойненько:

– Ну и что?

– А вот сама попробуй!

Она снисходительно взяла скрипку, сыграла и лениво изрекла:

– Ну так себе.

Тут уж меня заело:

– А так?!

Я поставила их двоих к пюпитру, а сама села за рояль, и мы от души вжарили втроем про испанскую цыганку этого француза с утерянным именем. А с аккомпанементом – это же совсем другое дело!

Девицы тут же подскочили к нашему празднику жизни и стали в две глотки голосить на «ла-ла-лала», изображая лицом меццо-сопрано, а плечами испанское меццо-сопрано, а в конце пение обернулось в танец под бурный аккомпанемент, уж за чем, за чем, а за балаганом у нас не заржавеет. Так что хабанера у нас получилась что надо, а то ишь!

Закончив среднюю школу, Богатая Корейская Девочка поступила в очень престижную школу для умных девочек и прекратила частные занятия музыкой, потому что домой стала возвращаться под вечер, а по воскресеньям у нее оставались репетиции в двух оркестрах.

На какое-то время у меня в учениках оставался ее братец, но он человек рассудительный и вовлекать себя во всякие безумные проекты особенно не давал, на дирижерство симфоническими оркестрами не замахивался, в конкурсах красоты не участвовал, а маршировать по улице с тубой наперевес его не заманишь даже полосатой юбкой, поэтому занятия наши проходили тихо и гладко. Со скрипкой он постепенно смирился, тем более мама, чтобы оптимизировать его успехи, давала ему деньги за хорошие оценки, а еще пообещала ему, что если он достигнет успехов на скрипке, то она разрешит ему перейти заниматься на гитаре, о чем мальчик просил изначально, но безуспешно, потому что конкурсов игры на гитаре в округе не было. Мы достигли успехов, взяли диплом на каком-то мелком конкурсе, и мама сдержала обещание.

Однажды присватала мне подруга-риелтор китаянку, только что приехавшую в наши края, – она дом за миллион покупала, гостиную присматривала под дочкин рояль, тут-то моя подруга меня и рекомендовала. Созвонилась, те приехали: мама, маленькая кругленькая, на жабку похожа, дочка, которая даже спит, наверное, по стойке смирно, и шкодливый пацан. Приехали на меня посмотреть-при-смотреться. Речь шла о девочке, парень пока не занимался, но родительница собиралась дать ему семестр на адаптацию к новой школе, а попозже уже приступить к музыке (парень сразу скроил мне гримасу «и не надейся»).

Девочка, лет пятнадцати, что-то поклевала по клавиатуре, я оторопела, что для нее купили рояль, ей и синтезатор без педали нормально, мы немножко позанимались под строгим оком мамы, и они удалились, сказав, что свое решение сообщат по телефону.

Вечером звонит:

– Вы нам понравились, нас все устраивает, но вас нужно показать моему мужу: все решения касательно наших детей мы принимаем вместе, поэтому он хочет на вас посмотреть.

Я маленько подзависла – когда жена ревностно желает посмотреть на учительницу, к которой муж будет водить детей, это я встречала, а вот наоборот нет. Спрашиваю:

– А он музыкант?

– Нет, он ничего не понимает в музыке, но должен видеть, кто будет заниматься с нашими детьми.

Ну ладно, даже забавно, я тоже хочу посмотреть на этого папу, ведите.

Приходят. Муж и жена оказались одного роста и похожи как две капли воды, если им махнуться одежкой – не заметишь подмены. Тихий дядечка сел на уголочек дивана, ручки на пузичке сложил и затих.

Позанимались с девочкой.

Родители довольно покивали и выдали:

– А теперь сыграйте нам что-нибудь. Мы хотим знать, как вы играете.

Я чуть дара речи не лишилась. Разразилась длинной тирадой, что игра – не показатель качества педагога, это разные умения, к тому же, чтобы играть, нужно немало заниматься, а на это времени у педагогов, как правило, нет, тем более, если вы не музыканты, что именно вы хотите понять по моей игре?!

– Ну мы хотим просто знать.

– Что вам сыграть?

– А что вы можете?

– Всё.

– Тогда сыграйте… Моцарта.

Сыграла кусочек вальса Шопена. Они захлопали – прекрасно, прекрасно! Затем полопотали что-то между собой, и слово взяла строгая маман:

– Мы абсолютно довольны, мы остаемся у вас заниматься. Но только при одном условии.

– Каком? – удивилась я, еще подумала – черт, надо было сразу отказывать, сейчас еще что-нибудь выкинут.

Она дает мне увесистую стопку нот и говорит:

– Вы будете учить нашу дочь только по этим нотам.

Опа! Это уже филиал Кащенко, но, прежде чем задать вопрос «Почему?», берусь рассматривать ноты – из чистейшего любопытства, скорее развлекаю себя вопросом – угадаю не угадаю причину. Оказалось, нормальные ноты, например сборник «Все вальсы Шопена», «Все сонаты Моцарта», сборники Баха, Черни, Листа, Джоплина, ноты для начинаек с цветными картинками, в которых проходят нотную грамоту, музыка из фильма «Гарри Поттер» для исполнения тремя пальцами, много всего. Версий у меня нет, поэтому, наконец, спрашиваю:

– Почему только по этим нотам?

И получаю гневное:

– Вы знаете, сколько стоят эти ноты?!

– Разумеется.

– Так вот, мы в разное время напокупали всего, а учителя зададут одну-две вещи из книги, и всё! Нужно другую покупать! Это сколько денег выброшено?! Вы будете задавать ей строго подряд, и, пока эти ноты не кончатся, я новые не куплю! Учителя сами не знают, чего хотят, бегают от одного сборника к другому!

– О, не переживайте! Если это единственная причина, то проблемы нет – я буду перепечатывать ей пьесы со своих нот абсолютно бесплатно.

Она опешила и сказала, что тогда все хорошо, и ей все равно, что мы будем играть. Я вломила им цену по самой высокой планке, подумав, что эти долго не продержатся, так хоть «чтобы не было мучительно больно…».

Все вышло совершенно случайно, впрочем, как всегда. Перед последним классом подходит педагог и радует:

– На сегодня всё, спасибо, занятий больше не будет, вы можете идти.

(Какая прелесть!)

– Что-нибудь случилось?

– Нет, просто мастер-класс.

– А кто играть будет?

– Они привезли своего концертмейстера.

(Ого! Это кто такой богатый? Даже интересно, пожалуй, посижу, немножко посмотрю.)

– А кто приехал, что за урок?

– Фламенко.

(Вау! Тогда я остаюсь. Концертмейстер фламенко – это интересно.)

А этим же вечером в городе ожидался аншлаговый концерт фламенко, так оказалось, что прима из этой труппы и давала мастер-класс. На урок слетелось много студентов, девочкам раздали длинные красные юбки и туфли, а парни остались кто как. Пока все готовились, я разглядывала приезжих: несколько мужчин и женщина, вроде все испанцы; ждали тихо, не улыбаясь. Женщина маленькая, за мужчинами не видно, всем за сорок – пятьдесят; ни позы, ни понтов – все просто и достойно. Из них выделялся (выше остальных) один, его-то я и определила в концертмейстеры: волосы с сединой собраны в длинный хвост, красивый, ладно скроен, немного за пятьдесят, держался особняком, но главное: он откровенно маялся. (Правильно, если это он, то сейчас должен только просыпаться, ну в крайнем случае подумывать варить кофе, а вместо этого он уже встат, умыт-одет и стоит здесь почем зря, и все это – в двенадцать часов! Такой экстрим не для концертирующих музыкантов, все это ясно читалось в его мутном взгляде.)

Еще по нему было видно, что он безусловный любимец публики, устало тащивший за собой бремя обожания. И воображение автоматически дорисовывало вокруг него пестрый шлейф из молодых испанок, неотрывно следующих за ним, метя пол многоярусными подолами.

Итак, время подошло, все встали в несколько плотных линий, в последнем ряду пара преподавателей и секретарша. Меня тоже позвали, но я отказалась, осталась в засаде – хотелось посмотреть на концертмейстера со стороны.

Гостья – маленькая суровая женщина в черном, в обтягивающих узких брюках. Очень красивые ноги и линия бедра. «Наверное, – подумалось мне, – вечером сделает сценический макияж и будет то, что надо». Но, забегая вперед, скажу – вечером на ней и вовсе не было грима, ноги были закрыты, и смотрелась она лет на десять старше и толще, чем на уроке.