Бр-р-р… Голова моя шла кругом – правда Ганса и правда Мозжухина вступили в противодействие, и обе не выглядели правдиво – скорее, были умело вылепленными концентратами лжи. Я знал о подлизах почти все, но в то же время не мог понять самого важного, что помогло бы мне перестать мучиться душой и занять определенную позицию.

В одном лишь я был твердо уверен: мне пришла повестка с того света. Собирайся, доктор врач, с вещами на выход! Я открыто спросил Мозжухина, собирается ли он меня убить, он отбрехался, но это не снимало проблемы. За полчаса он превратил меня из относительно нейтрального человека в опасного свидетеля, знающего слишком много о чистильщиках. Мозжухин был дико зол, он продолжал охоту на подлиз, несмотря на запрет сверху, и теперь я лучше понимал его мотивации. Мозжухин был ненормальным – а кем еще можно быть, если организовываешь массовые убийства людей – без суда и следствия, в обычном городе, в мирное время? Мозжухин питался личной ненавистью к подлизам, был одержим маниакальной идеей, и ничто не могло остановить его.

Конечно, я был лишь пешкой в чужой игре, но ведь едят и пешек. Жрут пешек за милую душу, если не могут добраться до короля! Интересно, меня убьют прямо здесь? Нет, вряд ли. чистильщики засветились в больнице, в случае инцидента их быстро вычислят. Да и вряд ли им захочется лишиться удовольствия охоты на человека. Пристрелят где-нибудь на улице – их фирменный стиль…

Мозжухин словно читал мои мысли. Нужно признать, психологом он был опытным.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал он. – Небось, дрожишь от мысли, что я тебя шлепну? Даже не надейся. Ты человек, а людей я не убиваю. Можешь считать меня исчадием ада, но суть проста: я отстреливаю нечисть. Я санитар леса, уничтожаю всякую гниль. Ты предатель, но пока ты остаешься человеком, я тебя не трону. Но не приведи тебе господь стать подлизой – сразу попадешь ко мне на мушку. Я подлиз нутром чую, понял?

– Понял, – буркнул я.

– Все, бывай. Увидишь кого из фрагрантов – передай, что я доберусь до них, сколько бы их ни было, и где бы ни прятались. И я не один такой, нас немало, и мы знаем свое дело, не сомневайся. Конечно, ты можешь позвонить куда следует и заявить на нас, но это не даст ничего. Фрагранты выходят из подполья, а мы, чистильщики, уходим в тень – теперь наша очередь. Прятаться мы умеем не хуже подлиз, и кусаемся будь здоров. Война не закончилась, доктор Дима, война только началась. И когда тебе предложат превратиться в подлизу, подумай сто раз, прежде чем согласиться.

– Я не стану подлизой, – спокойно ответил я. – Но при этом никогда не сделаю подлизам плохого. Я дал им клятву в верности, и поклялся искренне, от всего сердца. Так и знайте.

– Из-за Жени?

– Из-за всех подлиз.

– И из-за Ганса?

– Ганс лучше вас.

– То есть меньшая сволочь, чем мы?

– Приблизительно так.

– Но почему же ты не хочешь стать подлизой?

– Просто не хочу. Каждому свое. Я согласен быть слугой, а не хозяином – при этом как-то меньше ответственности.

Мозжухин захохотал. Смеялся он долго, и довольно истерично, и даже вытирал ладонью набежавшую слезу, и Валяев зачем-то подхохатывал ему в тон.

– А ты хитрый жук, Дима, – сказал Мозжухин, вдоволь нахохотавшись. – Ох, хитрый! – Он погрозил мне пальцем. – Хочешь и конфетку съесть, и в дерьме не заляпаться. Ну ладно, живи. Увидишь, что из этого получится, очень скоро увидишь. И это будет совсем не так, как ты представляешь.

– Поживем – увидим…

Они ушли, оставив меня в глубокой душевной тревоге.

«Увидишь, что из этого получится»…

Конечно, я немедленно позвонил Жене. Звонил ей раз сто и каждый раз шептал: «Отзовись, пожалуйста! Услышь меня, милая!»

Она не ответила, не откликнулась на панический мой зов. Можно было списать это на позднее время – около полуночи. Вот уж вряд ли, именно в это время сова Женька вела наиболее активную жизнь. Может быть, она была на каком-то очередном задании, и это поселяло в сердце моем еще большую ревность. С кем была моя Женечка сейчас, в эту минуту? Что она делала? Говорила некоему нужному человеку приятные для него слова? Гладила его пальцами по щеке – пусть даже неискренне, пусть лишь ради достижения очередной цели, поставленной Гансом? Я уже видел такое, и нисколько не ревновал, потому что допущен был присутствовать лично, и знал, для чего это необходимо, и даже получал определенное удовольствие, наблюдая актерскую игру Жени, подкрепленную сводящими с ума, неуловимыми феромонами.

Тогда это было по-другому. Тогда я был там, рядом с ней. Теперь мы существовали по отдельности, и я не мог ни докричаться, ни дозвониться, мог лишь беззвучно открывать рот – «Услышь меня, Женька!» – и не слышать ответа.

Не вычеркнет ли она меня из списка приближенных – надменная подлиза? Что ей стоит?

Мозжухин бросил слова свои подобно семенам, и они немедленно проросли, дали острые ядовитые стрелки. Пробуравили сердце мое.

«Отзовись, пожалуйста!»

Ответа не было.

Я позвонил Родиону, и Рафису, и Майору, и другим подлизам, чьи номера мне дозволили записать в смартфон. Молчали все, дружно. Молчали громко – так, что уши закладывало. Я остался один в этом мире. Нет, не совсем один, со мной остался Мозжухин – где-то рядом он ждал, пока я выйду из больницы, чтобы наказать меня.

Я ничего не значил для него, я не был фрагрантом, полноценным объектом охоты. Но я вовсе не был уверен в его словах. «Пока ты остаешься человеком, я тебя не трону». Таким фанатикам, как Мозжухин, верят только идиоты. Он ждал меня снаружи. Где-то ждал – терпеливо, стряхивая пепел в открытое окно автомобиля, может быть, даже задремывал временами, оставляя следить своего напарника. Пара пуль в сторону смердящего куска мяса, расплата за предательство – небольшое, но все же удовольствие.

Никто из подлиз не хотел отозваться, спасти меня. У них были свои дела, не до меня им было.