Я подпустил «Форд» близко, настолько, чтобы рассмотреть его номер. Потом продиктовал номер на автоответчик Жене и рассказал о ситуации. А затем нагло вывернул в левый ряд, подрезав при этом пару машин, и встал перед светофором. Как только загорелся зеленый, я резво развернулся на перекрестке и дал газу. «Форд» вдруг потерялся и я облегченно вздохнул. Увы, надежда скоро померкла – синий капот снова замаячил сзади, сперва далеко, потом все ближе и ближе. Я забыл о гаишниках и отчаянно маневрировал, пытаясь оторваться, но водитель «Форда» был классом много выше меня. Через пару минут он плотно сел мне на хвост, уже не пытаясь прятаться.

Лучше бы меня остановило ГАИ. А еще можно было притормозить у какого-нибудь милицейского поста и попросить помощи. Но я был уверен, что в этом случае гарантированно попал бы в лапы чистильщиков. В конце концов, они все еще действующие сотрудники УВД, с соответствующими документами, и им куда проще объяснить милиционерам на посту, что я – находящийся в розыске преступник, чем мне, что я удираю от несуществующих в природе чистильщиков, убивающих никому не известных фрагрантов.

Остаться бы мне на магистрали… Нет, я начал петлять, надеясь на знание боковых улочек. Можно подумать, что мои преследователи знали их хуже. Пронесся по Абрикосовой, свернул на Виноградную, нырнул под «кирпич» на Тенистую. И уперся носом в стройку. Все, приехали.

Есть такой знак: «Тупик». И есть такая птица – тупик. Это про меня. Я, тупица, не заметил этот знак.

Из всех тупиков в городе этот был самый тупиковым. Недаром его назвали Тенистым – лучи солнца сюда почти не попадали. Здесь была какая-то складская территория, переулок представлял собою коридор длиной в двести метров, такой узкий, что не развернешься на машине, только задним ходом пятиться. Склады равнодушно повернулись к переулку серыми кирпичными задами высотой в пять метров – ни единой двери, ни одного окна. Торец улочки перегораживала высокая глухая ограда из оцинкованного профиля, поверху шел ряд колючей проволоки – жиденький, но вполне достаточный, чтобы разодрать руки в клочья. А на ограде было написано большими корявыми буквами:

«Строительство объекта ведет ООО ЖБКМПРМОНТАЖ 123-456. Проезд закрыт. Объезд по ул. Виноградной».

Спасибо, благодетели, объяснили!

Я рывком врубил заднюю скорость – вдруг успею. Проехал почти весь тупик, обливаясь потом и отчаянно сжав зубы. Не успел – выезд перекрыл знакомый синий силуэт. Тонированные стекла «Форда» медленно поползли вниз.

Надо было протаранить его сходу в бок, откинуть и попытаться вырваться. Но я топнул по тормозам и встал как вкопанный. Вот они, проклятые рефлексы – слишком много я ремонтировал людей, пострадавших от ДТП, чтобы самому стать таковым. Охота подошла к финальной стадии, я сам загнал себя в ловушку. Пришла пора снимать часы.

Я сорвал часы и сунул их в карман джинсов – пусть не регистрируют пульс, но все же будут при мне, обозначают каким-то образом мое местонахождение. Потом вытащил из кармана смартфон. Куда его? Он не должен попасть в лапы чистильщиков. Нащупал нишу сбоку от центральной колонки – там, где выходит сопло отопителя, и втиснул в темноту. А потом открыл дверь, вышел и вразвалку пошел к «Форду».

Тянуть время, тянуть. Может быть, случится чудо, разверзнутся небеса, и фрагранты, встревоженные сигналом часов, упадут с неба на парашютах, на бэтменских крыльях, на нитях человека-паука. Может быть, они успеют спасти меня, пока я заговариваю зубы чистильщикам?

Чуда не случилось. Из «Форда» лениво, не спеша, вылезли два человека – один худой и длинный, другой толстый и короткий, оба в черных спецназовских масках с прорезями для глаз – морд не видно. Оба с пистолетами.

Тут, вероятно, вы решите, что я начал проявлять чудеса героизма – с каратистским криком прыгнул в воздух, сшиб ногами обоих одновременно, перемахнул через машину, за грудки вытащил шофера, кинул его на асфальт, закрутил руки за спину и сурово проорал: «Ну, сволочь, говори, кто вас послал?»

Ничего такого не случилось. Я покрылся липким потом и ноги стали ватными. Я даже слова вымолвить не мог, лишь тупо глядел в их глаза. Они подняли пистолеты и начали стрелять.

Все произошло очень быстро, в доли секунды. Я поднял руки и закрыл голову руками. Первая пуля вонзилась в плечо, ожгла острой болью. Еще помню удар в живот – тоже от пули, но куда более сильный, словно бревном саданули. Даже помню, как упал набок.

Больше не помню ничего.

Ах, Женя, я гуляю по Парижу! И Женя гуляет вместе со мной, держит меня под ручку. Женя в длинной плиссированной юбке, клетчатом жакете, на голове ее бордовая беретка, сдвинутая на бок; стройные ножки Жени, обутые в желтые теннисные туфли, мягко ступают по булыжной мостовой Монмартра. Толпа течет вокруг нас, людей несчетное количество, они стараются не задевать друг друга, но все равно мимолетно соприкасаются локтями. Люди улыбаются, щелкают фотоаппаратами, ежеминутно наводят друг на друга любопытствующие глазки фото– и видеокамер. Звучит французская, английская, голландская, русская, венгерская, японская, индийская речь. А еще играет шарманка – маленькая вертлявая француженка устроила на площади представление. Она похожа на обезьянку, она в кепи, в красной атласной рубахе, черных брючках с наружными карманами, обшитыми белой строчкой, в черном жилете и высоких армейских ботинках. Она крутит ручку, лента вползает в массивный ящик и звучит механическая мелодия, вызывает ностальгию по ушедшему веку. Француженка поет громко и картаво, подражает Эдит Пиаф. А может, и не подражает. Все француженки похожи на Пиаф, когда поют по-французски, громко и картаво. Все, кроме Патрисии Каас, к ней это не относится, но не думаю, что Каас будет выступать на площади с шарманкой – мадемуазель поет блюзы в больших концертных залах.