В вечерний час на Пирамиде, цветущей иван-чаем, золотой розгой и скипетрами коровяков, Алекс сидел под соснами, как будто глубоко под водой. На него снисходил великий покой горы, вечернее забвение над тенистой землей с дальними рощами, отражавшими солнце. Железный четырехножник курился к ночи ароматом трав и сосен. Кузнечики старались вовсю. Кажется, древние называли их лирниками Аполлона. Или Егор? Алекс уже не помнил. Он и себя забывал. Им овладевала речь, — вот что он понимал с определенностью. Но эта речь была удивительной. Она была упоительно безмолвной. Нет, точнее, бессловесной, а звучать она звучала. И в ней слышался грубоватый голос Егора; и голоса всех Плескачей, как их называли в округе. Это была их земля, синеглазых и лобастых крестьян и граборов, это была их гора. И она тихо пела.

…Но на горе появились люди.

Алекс услышал голоса и сразу отличил их от тех, что уже потихоньку начинали звучать в его глубоководном сознании. Он встряхнулся. Да, это были реальные люди. (Как будто Плескачи не реальны.) Рабочие? Геологи?..

Вскоре он различил среди острых верхушек иван-чая синюю бейсболку и скрученный разноцветный платок на рыжих волосах. На гору поднимались долговязый парень и девушка. Они громко говорили, как будто спорили о чем-то. Девушка вдруг замолчала, а парень еще продолжал клясть русскую Сахару, какую-то книгу, комаров, битников и жару. Хотя уже было совсем не жарко. Девушка быстро ему что-то сказала, и, вскинув голову, он оборвал поток слов и остановился. Было от чего оторопеть. Прямо на их месте стояла палатка, и у сосны сидел бородатый парень в обтрепанной панаме цвета хаки и в круглых очках.

Девушка шагнула вперед, выходя из иванчаевской гущи и удивленно разглядывая новый лагерь.

Алекс с любопытством смотрел на них.

— Прикол, — пробормотала девушка.

— Программаглючит, — отозвался парень.

— Хм, тут вообще-то… стоял наш лагерь, — сказала девушка.

Выглядели они живописно, особенно рыжая лобастая девушка.

— Ваш лагерь? — переспросил Алекс.

— Ну да, — сказал парень. — Просто мы на время включили ждущий режим.

— Я ничего не заметил, — соврал Алекс. На самом деле следы присутствия людей обнаружил сразу; и кострище было теплым.

— Мы не могли оставить заставку, — буркнул парень. — Тут только на первый взгляд глухая мань. А на второй — сидя на белой полосе. — Он бросил котелки на землю. Они упали с пустым звуком. — Не успеешь оглянуться… — Тут его взгляд остановился на пузатой мокрой канистре у сосны.

Девушка повесила пустые пластиковые бутыли, связанные шнурком, на сучок, сдула рыжую прядь с разгоряченной щеки и с вызовом посмотрела на Алекса.

— А вы что здесь делаете?

Алекс развел руками и не нашел, что ответить.

— Вас ист дас? — пробормотал парень, не спуская глаз с канистры. Голос у него охрип. — Вода?

Алекс кивнул. Парень с отчаянием, в котором сквозило и восхищение, взглянул на Алекса и снова воззрился на пузатую пластиковую восьмилитровую канистру.

— Коллосаль баклажка… Но много места занимает, — говорил он, как сомнамбула, не отрывая взгляда от канистры.

— Да нет, она складная, — сказал Алекс.

— Фантастик! А мы целый день ищем, — бормотал он, проводя белесым обложенным языком по сухим запекшимся губам, — как бедуины. — Он как-то слепо взглянул на Алекса. — И ничего не нашли. Где вы ее взяли?

Девушка бросала на друга укоризненные взгляды, но тот ничего не хотел видеть, кроме канистры, полной воды. Родниковой, между прочим, воды.

— Это неблизко, — сказал Алекс.

Парень сокрушенно вздохнул.

— Так я и знал. — Он с трудом сглотнул.

— А где именно? — недружелюбно спросила девушка.

— Ну, тут нет указателей, вот в чем проблема, — ответил Алекс.

Девушка сказала, что это они и сами успели заметить.

— Но вы пейте, — сказал Алекс, небрежно указывая на канистру. Уже ясно было, что эти двое не имеют никакого отношения к готовящемуся разорению Местности.

— Кир, — сурово окликнула друга девушка, но тот, не слушая ее, поспешил к канистре, свинтил крышку, опустился на колени и, бережно приподняв, приник к горловине. Кадык заходил на его обгоревшей грязной шее.

— Хотя бы кружку взял! — попеняла в сердцах девушка.

Парень с трудом оторвался от горловины канистры, оглянулся на подругу.

— Кальт христаль, Птича, — сказал он благоговейно. — Сказка. Иди.

Но девушка не спешила, хмуро поглядывая на чужую палатку жемчужно-зеленого цвета, чужие котелки и кружку, висящие на сучках, и пыльные кеды, на босые лапы бородатого в выцветшей панаме. Парень еще раз приложился к канистре и наконец оторвался, обессилено сел на землю в прошлогодних иглах, откинулся спиной на ствол сосны.