Жестокость была по части Мортона Бабриски. Владелец офиса, арендованного «Фантастик Филмворкс», он был исполнен решимости вернуть себе девятнадцать тысяч баксов, которые они ему так и не выплатили. В местной телефонной книге он нашел мой номер телефона и начал кампанию устрашения, по сравнению с которой злобный звонок Вики Сматерсон выглядел милым визитом вежливости. Он начал с того, что позвонил мне в одиннадцать вечера, а я, в надежде, что мне перезванивает Кристи (я ждала ее звонка), схватила трубку, забыв об осторожности.

— Это Мортон Бабриски, вы должны мне девятнадцать тысяч семьсот пятьдесят шесть долларов. У вас денежки водятся, я знаю, вы же преподаете в университете. И еще я знаю, что в Соммервиле у вас собственная квартира. Я даже знаю, в какую детскую группу вы каждое утро отвозите дочку…

Услышав это, я бросила трубку. Через тридцать секунд телефон зазвонил снова. Услыхав сообщение автоответчика, Бабриски взбесился:

— Ну-ка слушай меня, ты, сучка, еще раз бросишь трубку, я не только порушу к такой-то матери всю твою карьеру, я тебе всю жизнь сломаю. Твои дружки меня одурачили. Но теперь я своего добьюсь, я от тебя не отстану. И если ты не заплатишь…

Я схватила трубку и крикнула в микрофон:

— Не смей меня пугать, я на тебя натравлю полицию!

Швырнув трубку на рычаг, я выдернула провод из розетки.

— Опять кричишь, — прокомментировала Эмили.

— Это в последний раз.

До утра оба телефона были выключены, но я так и не смогла заснуть. В моем измученном, возбужденном мозгу возникали картины суда, перед которым мне предстоит предстать, рисовались возмущенные скандирующие толпы, собравшиеся возле дома, с целью лишить меня жилья. Наверняка и в университете скоро станет обо всем известно, и меня возьмут на заметку — лишнее доказательство моей неблагонадежности (будто мало того, что есть), напоминание о том, что со мной лучше дела не иметь.

Мне не пришлось дожидаться, пока в университете узнают, что я — мишень для нападок группы злобных кредиторов. Озлобленный Мортон Бабриски позвонил на кафедру английского и десять минут разливался соловьем перед секретаршей профессора Сандерса. Речь его была столь желчной и агрессивной, что она тоже бросила трубку, но лишь после того, как записала на магнитофон весь разговор. («Таковы новые требования в университете, — пояснила она мне. — Если кто-то начинает грубить, я нажимаю кнопку записи, и все его хамство остается у нас на пленке».)

«Пленку с хамством» Мортона Бабриски поочередно прослушали все, от заведующего моей кафедры до декана факультета и даже самого президента университета. Когда декан потребовал, чтобы я явилась к нему в кабинет к трем часам, я позвонила мистеру Алкену, умоляя, чтобы он бросил все дела и пошел к декану вместе со мной. «Нет проблем» — и без пяти три он был на месте.

Декана привело в замешательство то, что я появилась в сопровождении «своего юриста».

— Здесь же не суд, профессор, — проворчал он.

— Я подумала, что присутствие консультанта при нашем разговоре не повредит, — объяснила я.

— Это я настоял на своем присутствии, — не моргнув глазом, соврал Алкен, — поскольку она совершенно невиновна и является в этом деле пострадавшей стороной.

Декан дал нам прослушать запись звонка Мортона Бабриски. Это не доставило нам удовольствия, а когда я пыталась сказать что-то в свою защиту, Алкен останавливал меня, положив два пальца мне на руку, прежде чем я успевала раскрыть рот. (Наверное, этому жесту учат на юридическом факультете.) Когда запись закончилась, Алкен проинформировал декана, что готовит исковое заявление и уже сегодня, ближе к вечеру, подаст в суд на Бабриски — и «этот человек сам неизбежно окажется в тюрьме, если в будущем еще раз попытается выйти на связь с вами или с моим клиентом».

Прежде чем декан сумел вставить слово, Алкен пустился в подробные объяснения по поводу того, что меня преследуют чужие кредиторы, что я никому ничего не должна, что сама пострадала, а два главных виновника, владельцы компании, пустились в бега.

— Мистер Морган — отец вашего ребенка? — спросил декан.

— Боюсь, что так.

— Проблема для нас — и я уже докладывал об этом президенту университета — это сами слухи о том, что профессор Говард вовлечена в некие грязные финансовые махинации. Это может стать достоянием общественности, не говоря уж о прессе, и, если кому-то придет в голову порыться в вашем прошлом, выяснится, что ваш отец тоже находится в розыске по обвинению в мошенничестве…

— Я скрываться не собираюсь, — зло проронила я. — И меня возмущает попытка перетряхивать грехи моего отца…

Снова Алкен предостерегающе положил на мою руку два пальца.

— Этот случай не станет достоянием общественности, — сказал он, — потому что профессор Говард не является ответчицей по делу. Что до вашего предположения, что она каким-либо образом идет по стопам своего отца в смысле финансовой нечистоплотности…

— Если вы оба дали бы мне закончить фразу, которую я начал… действительно, принимая на работу профессора Говард, мы знали, что ее отец скрывается от закона. Разумеется, мы принимаем ваши уверения в том, что она не виновата в скверных махинациях своего партнера. И… да, конечно, если за этим звонком с угрозами не последует новых звонков или других попыток предать дело огласке, мы не видим никаких проблем…