Это была целая история — погрузить меня в сидячую ванну. Сестра Пеппер вначале замотала мою загипсованную ногу водонепроницаемой пленкой, хотя и пояснила, что нога будет приподнята над водой. Затем ей пришлось снять мне повязку с глаза, чтобы можно было вымыть голову.

— Не беспокойтесь, свет в глаз не попадет, — пояснила она, разрезая бинты ножницами и стараясь при этом не срезать слишком много волос. — Там под бинтами есть еще одна повязка, она бережет глаз. А вот если не снять большой бинт, я никак не извернусь, чтоб как следует помыть вам голову. А вымыть вам волосы давно пора.

Она напустила воды в ванну, сообщив, что добавляет в нее какие-то соли, чтобы я могла отмокать в свое удовольствие. Ванна была снабжена специальным сиденьем с электронным управлением, позволяющим опускать в воду престарелых и ослабленных пациентов. Чтобы поместить туда меня, сестре пришлось повозиться. Она наконец стащила с меня пропахшую мочой и потом госпитальную рубаху, причем, когда мне пришлось просто приподнять вверх левую руку, движение отозвалось острой болью в животе. Примостив меня на сиденье, сестра Пеппер качнула его, и я оказалась прямо над ванной. Сестра подкатила к ванне металлическую тележку. На ней обнаружилась закрепленная сверху пластиковая петля, достаточно длинная и крепкая, чтобы удержать на весу ногу. Сестра опускала петлю, пока та не оказалась вровень в ванной. Тогда, аккуратно приподняв мою загипсованную ногу, она подвесила ее в петле.

— Ну вот и хорошо, сейчас сиденье начнет опускаться — приготовьтесь. Если вода слишком горячая, скажите обязательно.

Но я ее не слушала. Откинувшись на сиденье — и готовясь к погружению, словно на крещении у баптистов, — я увидела свое отражение в зеркале, висевшем на правой стене. Впервые я увидела воочию весь ущерб, который себе причинила. Левый глаз был не просто прикрыт повязкой, он страшно распух и отек. Лоб покрывали жутковатые кровоподтеки, настолько темные, что казалось, будто я вымазалась чернилами. Такие же синяки виднелись на груди и ниже, на животе, а испещренные швами губы были, казалось, сплошь опутаны окровавленной колючей проволокой.

Сестра Пеппер заметила, что я себя разглядываю. Сделав отчаянный рывок, она задернула зеркало рулонной шторкой.

— Не нужно вам пока на себя смотреть, — обратилась она ко мне. — Честно скажу, Джейн, я понимаю, что сейчас вам кажется, что все ужасно. Но я читала вашу карту — и знаю, что все заживет, так что следа не останется.

— Нет, — отозвалась я. — Все никогда не заживет.

— Вам просто нужно принимать каждый день таким…

— Стоп, — оборвала я ее.

— Простите.

— Ничего. Я просто не могу…

Слова застряли в горле, и я почувствовала, что глаза опять наполняются слезами. Сестра Пеппер, желая успокоить меня, положила мне руку на плечо и понизила голос:

— Честно говоря, я бы сделала то же, что сделали вы, хотя моя церковь считает это грехом. Ведь то, что с вами случилось… это непереносимо.

С этими словами она нажала кнопку, и я опустилась в теплую воду, пахнущую лавандой. Я снова вздрогнула, когда кожа соприкоснулась с водой. Но вода смягчила боль, а я казалась себе такой грязной, запаршивевшей, покрытой коростой, что не устояла перед этим ароматным наслаждением и расслабилась. Удостоверившись, что мне удобно — насколько удобство вообще возможно с задранной кверху ногой и избитым телом, — сестра позволила мне отмокать почти полчаса. Она тихо сидела в углу комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями — одна была чернее другой.

Позволишь им подлечишь себя. Пусть исправят, устранят все напоминания о моем неудавшемся самоубийстве. Пусть поверят, что я справлюсь, что могу быть сильной, что не позволю этому разрушить себя — все эти банальности я слышала уже не раз. Пусть помогут мне встать на ноги, потом выпишут меня отсюда. Вырвавшись отсюда, я сниму номер в ближайшей гостинице и на сей раз проделаю все чисто.

— Может, теперь я вас намылю? — спросила сестра Пеппер.

— Хорошо бы.

Не снимая хирургических перчаток, которые она натянула, когда опускала меня в ванну, сестра взяла кусок мыла и осторожно начала намыливать мне кожу, потом протянула мыло мне и попросила, если я не возражаю, «помылить внизу». Когда я закончила, сестра Пеппер вооружилась душем на гибком шланге и смочила волосы, потом взбила пену, капнув на них шампуня «Джонсонс бэби». Вид овальной бутылочки со знакомой до боли желтой этикеткой вновь заставил меня всхлипнуть. Точно таким же шампунем я мыла голову Эмили. Сестра Пеппер заметила мою реакцию и крепкими пальцами сжала мне левое плечо, свободной рукой продолжая массировать намыленную голову.

Наконец сестра смыла все мыло и привела в действие электронику, чтобы поднять меня из помутневшей, в хлопьях, воды. Высвободив мою ногу из петли, она помогла мне сесть и вытерла мягким полотенцем. Облачив меня в свежую больничную рубашку, она добрых десять минут расчесывала мне волосы.

— Спасибо, — сказала я, когда она наконец закончила.

— Нет, — возразила она. — Это вам спасибо. Я правда очень надеюсь, что ничем вас не огорчила.

— Вы были очень добры, — ответила я.