Но Анна продолжала:

– Рубашка сушилась на окне. Ее подхватил порыв ветра. Была ночь. Андрополус пас овец. Увидев летящую сорочку, он принял ее за ангела. Ангел опустился на оливу у дома священника. Падре снял сорочку с ветвей и унес к себе. Пастух пошел следом, чтобы поговорить с ангелом. Вот и все.

– Всё? – в сомненье приподнял брови Папа Римский.

– Андрополус решил, что ангел – вестник от отца, оставшегося в Константинополе. А приходской священник заставил мальчика натянуть мою сорочку, напоил вином и понуждал к содомскому греху.

Пий Второй отпрянул.

– Откуда тебе это известно? Ты что, была там?

– Мне рассказал Андрополус, когда мы возвращались домой, в поместье.

– Возвращались в поместье? Ты ходила за рабом к приходскому священнику?

– Я шла к нему не за этим. Я хотела, чтобы он освятил изображение святой Агаты, которое я написала для алтаря этой церкви. Для вас.

– Для меня? Я не знал, что ты владеешь кистью. Но зачем идти к падре, если картина предназначена мне?

– Лоренцо пригрозил сжечь ее. Он счел, что нарушены правила. Что не Бог водил моей рукой, а я сама, если не хуже. Я попросила приходского священника передать алтарный образ Бернардо Росселино, вы ведь были в Баньо-ди-Виньони, – ответила Анна. – Надеялась так спасти картину от огня.

– И попала из огня да в полымя. Да поможет тебе Господь. Не уверен, что это удастся мне.

На мгновение наступило напряженное молчание. Собравшиеся в церкви делали вид, будто не прислушиваются к их разговору.

– Что же сказал священник, когда ты к нему заявилась? Вероятно, как у тебя водится, без сопровождения, с одним только своим монахом, баронесса? Ну и зрелище!

– Со мной был не Лиам, а Антонио, телохранитель, приставленный мужем.

– Всегда задавался вопросом: кто должен сторожить стража женщины? Ладно, Антонио сможет подтвердить твои слова?

– Нет, я велела ему ждать у ручья, не хотела, чтобы он знал про картину.

– Так что сказал священник? Надеюсь, тебя он не домогался?

– Когда я пришла, он был вне в себя от возбуждения.

– От возбуждения? – вопросительно повторил Папа. – Ты застала сцену разврата?

В его глазах заплясали озорные огоньки. Он забыл, что говорит с женщиной, подумала Анна.

– Я имею в виду не плотское возбуждение. Даже не знаю, какие слова подобрать для того, с чем я столкнулась. Похоже, падре принял меня за нечто неземное. За ангела.

– Думается, женская сорочка временно помрачила разум священнослужителя, воспаленный долгим воздержанием. И тут появляешься ты! Какой сюжет!

Пий Второй устремил отсутствующий взгляд в никуда, но быстро собрался и деловито спросил:

– Ты своими глазами видела мальчика в ночной рубашке?

– Да. Я отдала алтарный образ приходскому священнику и попросила передать холст синьору Росселино.

– Вижу, ты доверяешь маэстро?

– А Ваше Святейшество разве нет?

– Как архитектору и скульптору – всецело. Но когда речь идет о женщинах или деньгах – не вполне. Тут никому из мужчин нельзя доверять.

Он пристально посмотрел на нее и добавил доверительно и проникновенно:

– Что ты натворила, дочь моя, неразумное дитя Божие! Взялась за картину, не доверяясь всецело воле Господней. Хотела собственным разумом отыскать новые пути? Не есть ли это шаг в сторону лукавого? Помнишь ли ты, что сказано во Второй книге Моисеевой, глава четырнадцатая, стих четырнадцатый: «Господь будет поборать за вас, а вы будьте спокойны»?

– Я не могу быть спокойна. Как и вы не могли, Ваше Святейшество, когда были моложе и отдавались писательству.

– Ты говоришь об «Истории Базельского Собора?» – Он слегка покраснел.

– Нет, о другой истории. Про Лукрецию.

– Лоренцо разрешил тебе прочесть эту повесть?

– Я читала ее украдкой. Слава Господу, поборающему за нас, но и у людей есть свои права. Смелая книга вдохновила меня на смелую живопись.

– Забудь Энеа и его юношеские писания. Помни лить Пия. Так будет вернее. – В голосе Папы Римского прозвучало явное раздражение.

– Как можно забыть? Да и зачем? Даже если сжечь теперь строки, продиктованные молодостью, они будут передаваться из уст в уста. Книга живет во мне и во всех других, кто ее читал, Ваше Святейшество.