Сережа погладил сестру по голове, и брови его стали точь-в-точь, как у отца, когда тот принимает какое-то важное решение окончательно и бесповоротно.

— Пойдем! — взял он за руку Нину.

— Я к Фроське больше не пойду! — испугалась она.

— К дяде Никите пойдём, — успокоил Сережа.

Никита, пообедав, сидел на бревне у плетня и задумчиво обстругивал баклушу. Катерина гремела в избе котлами. Убирала посуду.

— Неужто Сережа? — узнал Никита племянника.

— Я, дядя Никита, — засмеялся Сережа.

— И не узнать, какой красавец стал! — Никита отложил баклушу, обнял племянника.

— Дядь Никит, приютишь нас? — попросил он.

— Что случилось-то, — стал беспокойным взгляд Никиты.

Сережа повторил рассказ сестры.

— Вот ведь как…Обижает, значит, мачеха? — покачал головой Никита.

— Обижает, — вздохнула Нина.

Ночью опять спали у дяди Никиты на сеновале. Скошенная трава благоухала рекой и полем. А высоко в небе перемигивались июньские звезды, и не было им никакого дела до того, что лето пройдет.

А на рассвете, когда петухи возвестили о приходе нового субботнего утра, Сергей с Ниной и Толиком пошли к ручью встречать отца.

Усталую после тяжкой работы и долгой дороги походку отца Нина узнала издалека.

Степан увидел детей и зашагал веселее. Усталость мгновенно прошла, а сердце пело петухом: «Сын на побывку приехал». А ведь красавец стал. В их, Аксенову, породу. Вылитый дед, его, Степана, отец, Игнат. Эх, посмотрел бы он сейчас на внука. А может и видит?

Степан поднял глаза к ясному небу и улыбнулся.

Сережа сменил уже солдатскую форму на холщовые штаны и рубашку. Но и теперь благодаря стройности и загару, и полученной в армии выправке, казался выше ростом.

Невольно вспомнил Степан и себя юным солдатиком, ослепленным, оглушенным Казанью.

Об армейской жизни Сережа молчал, а Нина и Толик наперебой жаловались на Ефросинью. Степан вздыхал и удивлялся, почему они так долго скрывали от него свои печали. Нет, не пойдет он больше к Ефросинье. И ни к какой другой женщине тоже. Довольно натерпелись дети.

Никита брата не разубеждал.

— Кто ж, знал, что так получится, — словно оправдывался он.

Катерина поставила на стол огромную миску с рассыпчатым творогом.

— Поживём у тебя ещё немного, — рассеянно посмотрел Степан на брата.

— Живи, сколько хочешь! — взял ложку Никита.

Домочадцы облепили стол. Сыновья дяди Никиты Серёжа и Коля засыпали Сергея вопросами. Надюшка и Нюшка слушали с широко распахнутыми глазами. Толик и Нина смотрели на брата с гордостью и восхищением и тоже не давали ему спокойно поесть.

Сергей улыбался и снисходительно рассказывал, что стрелять из ружья он умеет, что отжаться от пола может, сколько угодно, и с финнами, нет, не воевал и воевать не собирается, если не пошлет, конечно, командир. Потому как кому нужна она, эта война?

— А ты дашь мне померить твой ремень? — робко попросил Толик брата.

— Конечно, дам! — засмеялся Сережа и растрепал чуб Толика.

На улице осторожно скрипнула калитка.

— Кто это к нам? — выглянула в окошко Катерина и тихо, заговорщицки сообщила. — Ефросинья.

Степан нахмурился и резко встал из-за стола. Ефросинья едва не столкнулась с ним в дверях.

Женщина нерешительно остановилась на пороге.

— Что же вы завтракать домой не идете?

Ефросинья теребила белый фартук. От женщины пахло чистотой и березовой свежестью. Вымытые волосы она аккуратно убрала под белоснежный платок.

— Я, Ефросинья, с тобой из-за детей жить хотел, — покачал Степан головой и посмотрел в ореховые глаза.

В сером взгляде не было осуждения. Только жалость. И это было хуже осуждения.

— Да ты!.. — хотела бросить что-то обидное в лицо Степану Ефросинья, но слова вдруг застряли в горле комом, заклокотали и вырвались наружу глухими рыданиями.

— Ничего у нас с тобой не выйдет, — так же ровно, спокойно подвел черту Степан и вернулся в избу брата.

Ефросинья ударила кулаком в закрытую дверь.

— Чтоб тебе пусто было! — прорвалось сквозь рыдания.

Степан ничего не ответил. В тот же день он пошел к председателю колхоза и за ужином поделился с семьей радостью. Председатель обещал ему работу и сторожку — от дождя укрыться.