Девочка с ужасом переводила взгляд с красивого трагичного лица женщины на лицо того, кто с ней пришел.

Нина знала: он был убит… Он и еще восемь… Лежит в сенях с окровавленными светлыми кудряшками, а теперь вдруг с матерью идет по дороге прямо к ней.

Они пришли оттуда, откуда не возвращаются. Нина сразу узнала это юное красивое лицо, похожее на лицо матери, а в том, что это мать сомнений быть не могло… Те же серые глаза, только не испепеленные до дна, тот же нос и плотно сжатые губы. Только волосы у матери пепельные — седые прядки ветер вытрепал из-под платка — а у него льняные, русые — ветер треплет завитки.

— Здесь? — шевельнулись бледные губы женщины.

Нина кивнула.

Их было двое братьев-близнецов с льняными вьющимися волосами.

Вечер разлился по небу розовым заревом, и солнце стало ярко-красным. К морозу, говорят старики. Во дворе важно среди уцелевшей горсточки кур расхаживал петух.

Мать с сыном вошли в дом, а Нина остановилась на крыльце. Голоса, сдавленные крики, как вороны, вырвались наружу, полетели над деревней.

Война научила сдавленным плачам, тихим всхлипам навзрыд, но тем страшнее они в тишине, которая неизбежно окончится стрельбой и взрывами…

Дверь снова жалобно скрипнула.

…Нина долго смотрела, как огородами удалялись две скорбные фигурки — мать и сын. Следом за ними из дома неслышно вышел Степан.

На нем была одна тельняшка. Нина хотела было сбегать в дом за телогрейкой для отца, но что-то в выражении его лица, походке говорило, что меньше всего в этот момент он думает о холоде.

Степан вышел покормить кур, привлеченный их суетливым квоконьем.

«Курица не птица», — вспомнилось вдруг… Это было смешно и почему-то грустно. Он даже усмехнулся, печально, обреченно. Не все, что имеет крылья, летает, как эти железные птицы, сбрасывающие с неба огонь, — самолеты. Скоро они нагрянут снова — целые стаи. И не скрыться, не спрятать под крыло цыплят.

Степан прошел мимо дочери и не узнал ее.

Он думал о цыплятах, хотя они уже выросли в курочек, и многие были съедены, а какие-то просто потерялись.

Откуда же столько цыплят зимой?

«Они же померзнут» — та же гармонь в груди. Невидимый чубатый весельчак сжимает меха так, что хочется плакать. Но плакать нельзя.

Иначе что будет с цыплятами?

Степан плеснул зерна из гранёного стакана.

Вокруг крупиц жизни поднялась кудахчущая суета. Но зерна слишком мало, а цыплят всё больше и больше. Степан уронил укоризненный взгляд в стакан. (Пуст. Нужно наполнить гранёный зерном.) Направился в дом. Нина молча шла следом. Она не видела цыплят, но почувствовала, как время вдруг замерло и принялось отсчитывать мгновения назад.

Степан не видел убитых, не слышал стоны раненых. Он даже не заметил, как вошел в дом.

Тишина медленно отсчитывала секунды, и вдруг что-то оборвалось, сорвалось…

— Цыпа, цыпа, — позвал Степан, и цыплята вдруг остались где-то внизу. Тело пульсировало невесомостью и болью, которая тоже скоро кончится.

Степан ухватился за воздух и сполз по стене. Нина бросилась к отцу, но он уже шел белой дорогой в мерцающий покой.

Девочка оглянулась вокруг, но помощи было ждать неоткуда. Только раненые и мертвые в сенях. Горячим комом подступила к горлу безысходность, и Нина выбежала из дома, чтобы раненые не слышали ее рыданий. Бежать. Сказать Толику.

В небе послышался гул. Самолеты. Нине побежала быстрее.

Земля вздрогнула. Бомба угодила в дом под железной крышей. Завертелись в высоте и тяжело опустились на землю бревна. Залаяли, завыли забившиеся куда-то собаки. Где-то плакали дети. Но на улице не было ни души.

От мороза и быстрого бега перехватывало дыхание, но надо было бежать. От этого зависело что-то очень важное, но что именно, Нина не могла вспомнить и просто бежала, бежала, пока что-то с грохотом не подняло её над землей и не бросило вниз.

Нина лежала под корнями Старой Ракиты, а рядом дымилась свежая яма.

Самолеты летели к огненному горизонту.

Боль от удара заглушила горе. «К тёте Кате!» Теперь девочка знала, куда бежать.

Гул в небе стих, и Катерина с детьми выбирались из погреба.

— Тетя Катя, — обрадовалась родным Нина и заплакала. — Папа умер.

Гроб, сколоченный наскоро, пока не начался новый бой, несли Иван Кузьмич и два других старика.

Провожали Степана в последний путь только они, дети и семья дяди Никиты.

Процессия шла торопливо. Бомбежка могла начаться в любую минуту.

Последний путь Степана прервал гул самолетов.

Старики опустили гроб на землю.

— Скорее, Ниночка, — Катерина потянула Нину за рукав в сторону кладбища.

Потревоженные бомбежкой и незваными гостями вороны с карканьем заметались над могилами.

— Война проклятая! Даже похоронить по-человечески не дает, — причитал Иван Кузьмич, пригнувшись к земле между деревянными крестиками.

Катерина с детьми залегла в кусты. Притаились старики среди могил.