Шрифт:
— Матка, матка, ко-ко-ко, — требовали они.
Никто не спешил наполнять ведра яйцами, и немецкие солдаты сами находили в соломе насиженные места.
— Фашисты проклятые, — сыпались вслед угрозы. — Будете и вы рыдать кровавыми слезами.
Проклятья выходили горькими и жалкими. Враг продвигался все ближе и ближе к Москве.
Осенью деревня опустела. Плакали жены, провожая мужей. Плакали дети, провожая отцов. Долгими, тяжелыми были прощальные объятья.
Один вопрос: «Увидимся ли снова?» стыл во взглядах.
Сыпались повестки, как листья с деревьев, но дом Степана обходили. Видно, как ни нужны были фронту солдаты, а пожалели в военкомате его несовершеннолетних детей.
Сразу две повестки нагрянули в дом Сидорихи. Анна голосила, но тихий Сидор грозно стукнул кулаком по столу, чего никогда не позволял себе раньше:
— Что ты нас хоронишь раньше времени?
Жена послушно замолчала, но как-то сразу постарела и, глотая слёзы, обняла младших Гришу и Павлика.
Опустел дом под железной крышей. Снова позвала война Андрея и Михаила, а вместе с ними и отца их, Тихона.
Повестки пришли всем братьям Степана и их совершеннолетним сыновьям. Даже Семён, почти старик, в конце октября взял в руки автомат.
Холодно, неуютно стало в деревне. Акулина Матвеевна не кричала больше вслед Степану «бродяга», но взгляд ее наполнился еще большей укоризной, точно он был виноват в том, что все ее сыновья, кроме него, ушли на войну.
Степан опускал глаза. Если бы он мог, он был бы там, в кровавом пекле, рядом с Никитой, с Иваном, с Матвеем и Семеном.
Если бы у Ниночки с Толиком была мать. Если бы жива была Наташа…
Утихшая боль снова поднялась со дна души. И теперь к ней добавились новые тревоги. Где-то далеко в любую секунду вражеская пуля могла пронзить сердце одного из его братьев. И Степан почти физически чувствовал эту боль в своем сердце.
В такие минуты ему казалось, что он умирает, и Степан снова и снова беззвучно повторял любимое имя «Наташа», как будто хотел ускорить встречу. Наталья снова являлась ему во сне все в том же светлом платье.
Писем от Сергея все не было. Встречая и провожая тревожным взглядом почтальона, Степан каждый раз думал о том, как, в сущности, мало он знал своего старшего сына. А теперь — ничего не исправишь…
Наконец, в начале ноября почтальон Зина вручила отцу пропахшую порохом «треуголку».
Пожилая худенькая женщина из Радождево теперь стала почти сакральной фигурой для жителей окрестных деревень.
Никогда прежде ее появления не ждали с такой тревогой и с такой надеждой.
Она и сама теперь, чувствуя себя проводником высшей воли, по-особому трепетно прижимала к себе большую почтовую сумку с письмами и телеграммами. И каждый раз с замиранием сердца вручала кому-то радость, а кому-то — беду.
— От сына весточка, Степан Игнатыч, — протянула Зинаида «треуголку».
Степан взял её дрожащей рукой и скрылся в избе. На столе дымилась мелкая картошка в лушпайках.
Нина и Толик ждали отца к завтраку.
— От Серёжи? — увидел Толик в руках отца письмо.
Степан торопливо развернул «треуголку» и начал читать торопливо и торжественно.
Здравствуйте, дорогие мои родные папа, Ниночка и Толик!
Пишу вам с фронта. У меня все хорошо. Я служу в мотострелковой дивизии. Каждую минуту думаю, как вы там, и эти мысли помогают мне здесь. Мне даже кажется иногда, что пуля обходит меня стороной. Даже не знаю, как это объяснить. Будто кто-то невидимый охраняет меня от пуль.
Очень хочется вас всех увидеть. Вроде бы только недавно было лето, а кажется, что прошло много лет.
Когда война только начиналась, а меня призвали сразу же, я думал, что никогда не смогу убить человека, даже если это фашист. Но трудным был только первый раз. Теперь я вижу перед собой в прицел не людей, а врагов и думаю только о том, что должен освободить свою землю.
Фашисты — это не люди. Люди не могут так ненавидеть. Даже не знаю, откуда в них такая ненависть, ведь это они пришли на нашу землю.
Я видел, как немецкий самолет низко-низко летит над землей. Женщины и дети бежали от него по полю. Бежали и падали. А немецкий летчик смеялся. Да, он смеялся. Я никогда не видел такой мерзкой ухмылки.
Как будто сам дьявол сидел за штурвалом «Мессера Шмидта». Я выстрелил в кабину самолета. Палил по нему еще и еще. Самолет загорелся.
За это мне дали ефрейтора и медаль за отвагу.
Но хватит о грустном. Вам ведь и так приходится несладко. А у нас на фронте есть и еда, и одежда. Так что не жалуюсь. Только очень скучаю по вам.
За меня не волнуйтесь. Не знаю, когда смогу приехать повидать вас.
Всех вас крепко целую и обнимаю
СережаСтепан задумчиво сложил письмо.
К гордости за сына примешивались тревога и печаль, ведь это было письмо с фронта, где в любую минуту всё могло измениться.
На этот раз оно было длиннее, чем обычно, не похожим на прежние порхающие, немного небрежные. Как будто было написано другим человеком — все тем же мальчиком, но уже взрослым мужчиной — его сыном.
Слишком рано взрослеют нынче мальчики. Вот и среднему сыну пятнадцать исполнилось. А война не кончается. Нет.
Завтракали молча. Страх, тревога, восхищение… Переживаний было так много, что они не вмещались в слова. Сережа на фронте. Сережа скучает по ним. Сережа подбил самолет. Сережа на фронте.
Толик молча убрал со стола. Сложил в мисочку с недоеденной картошкой очистки со стола и вышел во двор.
Нина вздохнула, отошла к окну. Дорога уходила далеко за горизонт. Где-то там воюет старший брат.
Даль иногда преподносит сюрпризы. Так уже было однажды, когда она плакала, а Сережа возник в поле ржи и избавил от мачехи.
Но напрасно Нина вглядывалась вдаль.
Рассердившись на свою наивную надежду, девочка выбежала на улицу.
Толик стоял посреди двора и созывал кур.