В уши ворвался детский гвалт. Ребятня неслась к школьному крыльцу. Как она годы напролет терпела этих обормотов? Послушное, отвратительное стадо. Сборище безмозглых, бессердечных подростков, ленивых эгоистов, у которых на уме одно: как бы прожить не напрягаясь. Чужие дети. Интересно, как бы она себя вела, будь у нее свои?

Она направилась к дверям.

Еще час — и она свободна.

Еще час — и начнется настоящая жизнь. Пусть даже она будет недолгой.

— Эта штука чиста, — сообщил Фифи. — Криминалисты ничего не нашли — ни крови, ни чего-либо еще. Им никогда не пользовались.

Оливье смотрел на прозрачный пакет, в котором лежал кайкен. Много лет назад он купил его в лавке антиквара в квартале Асакуса. Он хорошо помнил, что пришлось заполнить кучу формуляров, — иначе таможня не выпустила бы его из страны с оружием девятнадцатого века. Не забыл он и советов торговца: точить лезвие с помощью специального камня, смазывая гвоздичным маслом. Наоко ничего этого никогда не делала.

Фифи продолжал что-то говорить, но Пассан не слушал.

Насколько хорошо он знал свою жену? Относительно экспансивную японку можно сравнить с самой сдержанной из парижанок: никаких излияний чувств, ни слова о себе. Глухая стена. А ведь Наоко выделялась скрытностью даже на фоне своих соотечественниц. Даже по японским меркам она казалась человеком, целиком сотканным из тайн.

Он постарался воссоздать картину ее прошлого, собирая информацию по крохам, в час по чайной ложке. За десять лет он в первом приближении сложил эту головоломку…

Наоко не просто состояла из тайн — она состояла из противоречивых тайн. Попроси его описать ее, он бы не сумел. Пытаться понять, что она за человек, — все равно что брести в густом тумане через лес по еле заметной тропке. Если бы она была компасом, одному богу известно, куда бы он с ней забрел.

Например, она считала Францию страной нахлебников, но пособия, на которые имела право, получала до последнего евро. Она легко впадала в краску стыда, но свободно расхаживала нагишом и мечтала как-нибудь показать ему «танец на коленях». Скромная и неизменно вежливая, в душе она презирала всех без исключения. Издевалась над Оливье и его помешательством на древней Японии, но никому не позволяла при ней критиковать, а тем более осуждать традиции ее предков. Маниакально приверженная чистоте, она в то же время разводила вокруг себя жуткий бардак. Убежденная, что все парижане — грубияны и пошляки (в японском языке не так уж много ругательств), она в полной мере овладела французской нецензурной бранью и никогда не отказывала себе в удовольствии приложить кого-нибудь крепким словцом.

В конечном счете все его познания о ней были чисто интуитивными. Так, он чутьем угадывал, когда она взволнована, счастлива или сердита. Он просто фиксировал ее эмоции, понятия не имея, какими причинами они вызваны. Прав был Фифи, приводя в пример песню Жюльена Клерка «Моя любимая». Пассан был единственным человеком, понимавшим Наоко, — насколько вообще столь дикое и загадочное существо доступно чужому пониманию.

Ночью он вернулся в больницу и набрал полные карманы обезболивающих мазей, антисептиков, препаратов морфия и опиатов. Потом поехал домой и засел у себя в кабинете. Расследование продолжалось — и капитаном на корабле был он. Быстро приняв холодный душ — времени на бритье уже не оставалось, — опять натянул вязаную шапку и до рассвета смотрел закольцованную видеозапись, как женщина в темном, в лиловых хризантемах, кимоно тащит по полу тело Диего. Белая маска, прорези для глаз, красный рот. Дерево и жестокость. Молниеносный жест, каким она залепила глазок видеокамеры. А рядом спали его дети…

Убийца была японкой. Его убедили в этом не кимоно и не маска — кто угодно может напялить на себя и то и другое. Но ее походка… Ее манера двигаться. Мелкие шажки, большие секреты… Он внимательнейшим образом изучил каждый кадр и нашел третью примету: над маской чуть виднелась часть прически. Черный шелк волос, знакомый ему слишком хорошо.

Стоимость кимоно, как, впрочем, и маски, говорила о многом. Вероятно, ему следует связаться со всеми парижскими антикварами, специализирующимися на восточном искусстве. Ну, с этим-то проблем не будет — он всех их знал лично.

Отогнав эти мысли, Пассан взял кайкен и сунул в карман.

— Ты что, хочешь его забрать? — удивился Фифи. — Это ведь вещественное доказательство.

— Доказательство чего? Ты же сам сказал, на нем ничего не нашли. Это мой подарок, и я им дорожу.

— Не спорю. Но он может помочь в расследовании.

— Каким образом?

— Рюдель утверждает, что орудие убийства похоже на этот нож. Криминалисты изучают все виды оружия подобного типа. Кайкен может стать зацепкой. У этого преступления японский акцент.

Пассан, не вставая из-за стола, махнул рукой: дескать, брось. Он дико вымотался и от усталости нервничал.

— Рюдель нашел ветеринара? — спросил он.

— Ага. Они все утро пахали.

— Отчет у тебя?

— Только он тебе не понравится.

Пассан покосился на картинку, застывшую на экране монитора. На него смотрела маска театра Но с окаменевшим выражением жестокости на деревянном лице.

— Она вспорола ему брюхо. Перерезала мышцы, связки и жилы и отсекла гениталии.