Вот и подъезд. Наоко набрала на панели код. Вспомнив, что лифт не работает, пошла по лестнице, волоча за собой чемодан. Весил он немного — она взяла с собой лишь самое необходимое. К тому же Сандрина жила на третьем этаже. Лестничная площадка была открытой: еще одна примочка пятидесятых, обернувшаяся провалом. С годами «колодец света» превратился в вонючий обшарпанный загон, перила проржавели, ступеньки осыпались.

Наоко ступила на открытый балкон, опоясывавший дом по всему этажу, и подошла к квартире Сандрины. Ключи лежали под ковриком. Раньше она никогда не видела жилище подруги днем, Сандрина иногда приглашала их разве что на ужин.

Внутри поджидал приятный сюрприз: везде царила безупречная чистота и витал легкий запах моющих средств. При планировке дома архитекторы не поскупились на окна, и жилье буквально заливал солнечный свет. Но этим его привлекательность и ограничивалась. Что же до остального… Гипсокартонные стены, двери из ДСП, расшатанный паркет…

Наоко обошла квартиру. Свои семьдесят квадратных метров Сандрина обставила как лофт: белые стены, нью-йоркские светильники, минимум мебели. В комнате, где спали дети, Наоко обнаружила на подушках плюшевые игрушки, и у нее сжалось сердце. Кровать Сандрины располагалась по соседству. Наоко вспомнила испытанное накануне чувство дискомфорта. Она предпочла провести ночь в гостинице, но не ехать к Сандрине. Почему?

В глубине коридора располагался кабинет — теперь это ее комната. Развернутый матрас уже лежал на диване. Наоко принялась развешивать одежду в стенном шкафу, но вскоре «плечики» кончились. В соседних шкафах висели детские вещи, и там тоже не оказалось ни одной свободной вешалки.

Махнув рукой на правила приличия, она решила, что вполне может позаимствовать пару-тройку вешалок у Сандрины. В ее спальне стенной шкаф тянулся вдоль целой стены. Остальные стены зияли девственной чистотой — ни картин, ни постеров, вообще ничего. Сандрина жила монашенкой. Пожалуй, только распятия над кроватью не хватало.

Наоко открыла дверцы первого отделения шкафа и обнаружила целую коллекцию винтажных платьев. Ужас: какие-то цветочки, пестрые разводы, как будто все это добро перенеслось сюда прямиком из Вудстока. И ни одной свободной вешалки. Наоко попыталась открыть другие отделения, но ничего не вышло: дверцы были заперты на ключ.

Тут она заметила кое-что странное. Между створками застрял клочок ткани. И не просто ткани — это был крашеный шелк. Она узнала узор — цветок камелии, традиционный для японской одежды рисунок. Наоко потрогала ткань. Даже до такому крохотному кусочку ей не составило труда определить качество материи. В детстве она часто видела мать в кимоно, так что шелк тек в ее венах.

Но что подобная вещь делала в шкафу Сандрины? Кимоно стоимостью в несколько тысяч евро, к которому полагается оби столь же тонкой выделки. Кстати, неизвестно, продаются ли в Париже оби.

Она снова попыталась открыть дверцы. Бесполезно. Тогда Наоко пошла в ванную и вернулась с парой ножниц. Не раздумывая, вставила конец лезвия в замочную скважину и посильнее надавила. Замок сломался, дверь скользнула вбок, и Наоко остолбенела.

Шкаф был плотно завешан разнообразными кимоно. Белые ирисы и зеленый бамбук, розовые пионы и голубое небо, цветы сакуры и лунный свет… Рядом висели оби: фиолетовый шелк, зеленый лак, краснота осенних листьев… В первый момент ее больше всего поразило то, что кимоно висели на плечиках. В Японии их складывают и хранят завернутыми в папиросную бумагу.

Потом она вспомнила про ночное вторжение. Нет, это невозможно. Она обшарила взглядом дно шкафа и в темной глубине увидела деревянные сандалии — гэта — и белые носки с отстоящим большим пальцем — таби. Еще взгляд наверх — здесь лежали парики из черного нейлона, уложенные в высокую прическу, украшенную позолоченными гребнями-кансаси.

Наоко стояла, зажав рукой рот, когда у нее за спиной раздался голос:

— Это совсем не то, что ты подумала…

Она обернулась, не выпуская из рук ножниц. Из груди ее вырвался крик. На пороге застыла Сандрина — лицо перекошено, волосы всклокочены. Наложенная щедрой рукой косметика размазалась и потекла.

— Не подходи ко мне, — угрожающе произнесла японка, потрясая ножницами.

Сандрина, словно не слыша, сделала шаг ей навстречу. Она дрожала — сильнее, чем Наоко.

— Это совсем не то, что ты подумала, — спокойным голосом повторила она. — Положи на место ножницы.

— Значит, это ты? Ты хочешь занять мое место рядом с Оливье? В этом все дело?

У Сандрины вырвался смешок. Как бы ужасно она ни выглядела, за ее изможденностью угадывалось что-то еще — нервозность, какое-то нездоровое возбуждение.

— Твой Олив — скотина, да еще и больной на всю голову, — презрительно фыркнула она. — Ты не знаешь его так хорошо, как я. И потом, о каком месте ты говоришь? Вы же вроде как разводитесь?

Больше всего она напоминала грустного белого клоуна. Крем-пудра, толстым слоем наложенная на лицо, пошла трещинами, будто иссохшая земля. Слишком много туши, слишком яркая помада… Вдруг Наоко осенило: да ведь Сандрина носит парик. Как это она раньше не заметила?

Сандрина шаг за шагом приближалась. Наоко отступала.