— Что-то наши дрязги не кажутся мне такими уж мелкими, — попытался оправдаться Пассан.

— Когда я увидела в шкафу все эти кимоно, я подумала, что это она вламывалась к нам в дом, — продолжала Наоко безжизненным голосом, обращенным скорее к самой себе. — Дикость, конечно, но в тот момент…

— Чего она хотела на самом деле?

— Не знаю. Она сдвинулась на Японии. Хотела прожить оставшиеся ей недели со мной и детьми. Говорила про ками…

— Она что, стала синтоисткой?

— Говорю же тебе, не знаю! — Наоко неожиданно повысила голос: — Кто вообще может знать, о чем думает человек, обреченный на смерть? — Она снова понизила голос почти до шепота: — Наверное, она нашла утешение в восточной мистике, в дзенской безмятежности… Только все это глупости. Япония — отрава жизни.

Эти слова больно укололи Оливье, хотя он понимал, что она имеет в виду. Запад привык смотреть на архипелаг как на своего рода отдушину. Вместо того чтобы решать свои проблемы, он предпочитал мечтать о некоем Эдеме, идеальном обществе, проникнутом идеями покоя и умиротворения. Он сам был первой жертвой подобного отношения к Японии.

— Вернемся к убийце, — строго сказал он. — Ты все-таки видела ее. Во что она была одета?

— Во что-то черное. Я тебе уже говорила. По-моему, в черное. Но точно я не знаю…

— Сколько ей лет?

— Ты что, издеваешься? Все это произошло за какую-то секунду. Я видела, как тело Сандрины развалилось пополам. Видела кровь. И тогда я… Я отвернулась и прыгнула в окно. Мне…

Голос ее сорвался. Она всхлипнула. Из глаз выкатилось несколько слезинок — любая западная женщина на ее месте рыдала бы взахлеб.

— Тебе надо поспать, — мягко произнес Пассан, подойдя ближе к кровати. — Завтра поговорим. Но мы с самого начала ошибались, понимаешь? Я был уверен, что кто-то затаил зло на меня, именно на меня. Гийар или еще какая сволочь. Но теперь у меня впечатление, что вся эта история связана с тобой. Это японская история.

Наоко вытаращила глаза:

— Если чокнутая убийца одевается в кимоно, это еще не значит, что…

Пассан достал из кармана айфон и показал ей снимок, сделанный на месте преступления.

— На стене была надпись. Что это значит по-японски?

Наоко отшатнулась. Он видел, как она силится и не может сглотнуть. Ее словно парализовало. Лицо из белого стало желтоватым и снова напомнило ему деревянную маску театра Но.

— Отвечай! — настойчиво потребовал Пассан.

Она прикусила губу и обожгла его гневным взглядом. И как всегда, Оливье поразила красота ее монголоидных глаз. Из-за их узкого разреза иногда казалось, что Наоко чуть косит. Ее взгляд соединял в себе несоединимое: едкую жестокость и нежность, и эта нежность, рождавшаяся из крохотной асимметрии зрачков, смягчала все вокруг, обволакивала Пассана и ласкала его душу…

— «Это мое», — прошептала Наоко.

— Это мое что? — не понял он.

— По-японски в предложениях такого типа нет признаков рода и числа. Оно может означать: «он мой», или «она моя», или «они мои»…

— А алфавит какой? Кандзи или хирагана?

— Оба.

— А другого нет?

— Катаканы? Нет. В надписи нет ничего, что указывало бы на связь с заграницей.

Японцы изобрели третий алфавит, чтобы отображать звуки и названия, заимствованные у других народов. Это само по себе могло служить яркой иллюстрацией японского духа.

— А стиль? Уважительный? Нейтральный? Грубый?

— Грубый.

Он еще спрашивает!

— Посмотри повнимательней. Может, есть хоть что-то, какая-нибудь зацепка, которая подскажет, где искать автора.

— Нет, ничего нет.

— Что она имеет в виду, черт побери? — Не выдержав, Пассан угрожающе взмахнул мобильником.

Наоко опустила веки. Она часто моргала.

— Я не знаю, — тусклым голосом произнесла она. — Может, кимоно. Они выглядели роскошными. Может, Сандрина их украла…

— Ты что, смеешься?

Наоко молча смотрела на него. Ее глаза больше не выражали ничего — ни страха, ни гнева. Он вспомнил про так называемую непроницаемость азиатских лиц. И сам себя обругал. Он десять лет прожил с японкой и позволяет себе допускать, пусть мысленно, подобную чушь. Выходит, он так ничему и не научился? И уже никогда не научится.

— «Это мое», — повторил он медленно, словно пережевывал корку. — Что же это все-таки значит? А здесь не может быть связи с твоим прошлым? С твоими родителями, японскими друзьями?

— Ты что, рехнулся?

— Должен же быть какой-то ключ. Подумай! Вспомни! Я пока не вижу, с какой еще стороны к этому подступиться.

— Бред. Этот человек убил нашу собаку. Убил Сандрину. Этот псих орудовал мечом в Париже. Прости, но среди моих японских знакомых таких уродов нет.

Он нехотя кивнул. Да, эта гипотеза выглядела маловероятной. Снова решив действовать лаской, он присел на край кровати, осторожно взял женщину за руку. Наоко ее не вырвала. Дурной знак…

— Я еду в Токио, — категорично заявила она.