– Очень хорошо? – недоверчиво повторяю я.

– Подай, пожалуйста, тарелку, - просит она, и я выполняю. И, пока я сижу с полным ртом, наслаждаясь шоколадным чудом, она говорит: - Я не собиралась ограждать тебя других полу-ангелов. Я просто хотела, чтобы ты жила нормальной жизнью столько, сколько это возможно, чтобы знала, каково это – быть человеком. Но теперь ты уже достаточно взрослая, у тебя были видения, ты видела зло, и я думаю, что для тебя совсем неплохо начать узнавать, что на самом деле значит быть полу-ангелом. А это значит, проводить время с такими же, как и ты.
– Интересно, она все еще имеет в виду Анжелу, или теперь говорит о Кристиане? Думает ли она, что мое предназначение - быть с ним? Не очень фиминистично с ее стороны, если она на самом деле считает, что все мое предназначение на земле заключается в том, чтобы зависать с каким-то парнем.

– Молока?
– спрашивает она, затем идет к холодильнику и наливает мне стакан.

И в этот момент я набираюсь храбрости и спрашиваю: - Мам, меня накажут?

– За что?
– она тянется за печеньем.
– Ты сделала сегодня что-то, о чем мне стоит знать?

Я качаю головой.
– Нет. Я про предназначение. Меня накажут за то, что я, ну, знаешь, не выполнила его? Я отправлюсь в ад?

Печенье застревает у нее в горле, и она делает глоток моего молока.

– Это работает не совсем так, - говорит она.

– Тогда как? Я получу второй шанс? Или будет еще что-то, что я должна буду сделать?

Минуту она молчит. Я практически вижу, как мысли крутятся в ее голове, пока она решает, как много можно мне рассказать. Конечно, это усиливает чувство страха, но я ничего не могу поделать. Поэтому жду.

– Каждый полу-ангел имеет свое предназначение, - наконец говорит она. Кажется, прошла целая вечность.
– Для некоторых, их предназначение заключается в единственном событии, где ты должен быть в определенное время в определенном месте, чтобы сделать что-то определенное. Для других… - она смотрит на свои руки, аккуратно подбирая слова.
– В их предназначение входит больше.

– Больше?
– спрашиваю я.

– Больше, чем одно-единственное событие.

Я пристально смотрю на нее. Наверное, это самый странный разговор матери и дочери за молоком и печеньем.
– Насколько больше?

Она пожимает плечами.
– Не знаю. Мы все разные. Наши цели тоже разные.

– А какая была у тебя?

– У меня… - она изысканно прочищает горло.
– Это было больше, чем одно событие, - признается она.

Этого мне не достаточно.

– Мам, ну перестань, - требую я. – Не оставляй меня в неведении.

Неожиданно она слегка улыбается, словно находит меня забавной.
– Все будет хорошо, Клара, - говорит она.
– Ты все узнаешь, когда придет время. Я знаю, что тебя это огорчает. Поверь, знаю.

Я подавляю гнев, который уже поднимается у меня в животе.
– Откуда? Откуда ты знаешь?

Она вздыхает.
– Потому что мое предназначение длится больше ста лет.
– Мой рот непроизвольно открывается.

Сто лет.

– Так… так ты говоришь, что для меня еще не все кончено?

– Я говорю, что твое предназначение более сложное, чем простое выполнение задания.
– Я подскакиваю на ноги. После такого я просто не могу больше сидеть.
– Ты не могла сказать мне всего этого, ну, не знаю, до пожара?

– Клара, я не могу дать тебе ответы, даже если и знаю их, - говорит она.
– Если бы я сделала это, то результат бы изменился. Ты просто должна доверять мне, когда я говорю, что ты получишь ответы, когда они тебе потребуются.

И снова этот взгляд: грусть. Как будто прямо сейчас я ее разочаровала. Но в ее светящихся голубых глазах я вижу что-то еще: веру. Она все еще верит. Для наших жизней существует какой-то план, какое-то назначение или направление стоит за всем этим. Я вздыхаю. У меня никогда не было такой веры, как у нее, и боюсь, никогда не будет. Но я понимаю, что, хотя между нами все еще осталось некоторое недопонимание, я доверяю ей. Свою жизнь. Не только потому, что она моя мать, а потому, что она спасла меня, когда я в этом нуждалась.

– Ладно, - говорю я.
– Хорошо. Но это не значит, что мне это нравится.

Она кивает, снова улыбается, но грусть не покидает ее лица.
– Я не жду, что тебе это будет нравиться. Если бы это было так, ты не была бы моей дочерью.

Я думаю о том, чтобы рассказать ей про сон. Узнать, считает ли она, что это важно, просто ли это сон или видение. О возможном продолжении моего предназначения.

Но как раз в этот момент Джеффри заходит в дверь, и, конечно, кричит: - Что на обед?
– для него еда важнее всего. Мама кричит ему в ответ, начинает суетиться, готовя для нас еду, а я восхищаюсь ее способность так легко переключаться с одного на другое, вселять в нас чувство, что мы - это какие-то другие дети, пришедшие домой после первого дня в школе, что для нас нет никакого небесного задания, нет падших ангелов, охотящихся на нас, нет плохих снов, а наша мама такая же, как и все остальные мамы.

После обеда я лечу на ранчо «Ленивая собака», чтобы увидеться с Такером.

Он удивляется, когда я стучу к нему в окно.

– Привет, красавчик, - говорю я ему.
– Можно войти?

– Естественно, - говорит он и целует меня, затем перекатывается через кровать, чтобы закрыть дверь. Я влезаю в окно и останавливаюсь, осматриваясь вокруг. Люблю его комнату. Она теплая, удобная и чистая, но не стерильная, плед небрежно наброшен поверх простыни, стопки учебников, комиксов и журналов про родео разбросаны по его столу, пара спортивных носок и скомканная майка валяются в углу на слегка запыленном дубовом полу, его коллекция ковбойских шляп лежит в ряд на шкафу в компании с несколькими старыми зелеными солдатиками и парочкой рыбных блесен. К двери гардероба прибита подкова. Это так по-мальчишески.