Туда уволокли Коробова.

Люди были подавлены и переживали. Вроде бы организовались, ощетинились, приготовились обороняться от каких-то гипотетических «курков»… А тут свой же, тихий и культурный сосед, всю жизнь проживший среди них, сотворил такое, что никому даже в страшном сне присниться не могло. И теперь уже не важно, почему так вышло: то ли сошел с ума под гнётом хаоса и неопределённости, то ли раскрылись некие мании, не находившие выхода в мирное время…

Главное, что это сделал именно свой.

И теперь у каждого в этом доме есть повод коситься на соседа и ждать какой-то непредсказуемой пакости буквально от всех и каждого, включая женщин и детей.

Неплохое начало для совместной жизни в составе «коммуны»…

До больницы добрались за час с небольшим. По дороге выяснилось, что тащить волокушу парами неудобно. Двигались кратчайшим путём, сильно срезая углы по плохо протоптанным узким тропкам, так что приходилось тащить по одному, с полным напряжением сил, часто меняясь. На лыжах тащить не получалось, только пешком, и когда очередь доходила до меня, я снимал лыжи и отдавал их Денису.

К концу пути я крепко пропотел, изрядно притомился и пришёл к выводу, что сегодня, пожалуй, мне снова не удастся одолеть мой заколдованный маршрут.

Впрочем, особых рефлексий эта мысль у меня не вызвала.

Я теперь не чувствовал себя одиноким и брошенным. У меня была Нинель и целая куча новых знакомых, сплотившихся для совместного выживания в условиях хаоса.

Правда, кое-кто из этих знакомых сошел с ума и страшно умер от ножа прекрасной дамы, но это уже, как говорится, издержки сложной обстановки.

В больнице всех ожидал шок, едва ли не больший, чем от дикой выходки Коробова. Хотя такое сравнение не совсем корректно: случай с Коробовым — это локальная беда, трагедия отдельно взятого двора, а в больнице всё было глобально, в масштабах всего Города.

После боя на центральной площади меня трудно было чем-то удивить, но при виде открывшейся картины даже я растерялся и впал в замешательство.

Видите ли, для любого горожанина или просто цивилизованного человека больница — это больше символ, нежели просто учреждение. Это незыблемый оплот гуманитарной концепции, а для многих последняя инстанция в жизни или последняя надежда, тут уж кому как повезет. Проще говоря, если с человеком случается что-то серьёзное, его экстренно тащат (везут, несут) в больницу.

«Слава Богу, вовремя успели в Больницу!»

«До Больницы довезти не успели…»

Больница была разгромлена.

Стёкла почти во всех окнах выбиты, мебель сломана и перевёрнута, под окнами валяются кроватные сетки, тумбочки, жжённые матрацы и стойки капельниц. По коридорам гуляет ветер, в выбитые окна намело целые сугробы…

И что самое страшное, кое-где видны окоченевшие трупы.

Нет, не кучами, слава богу, и вообще, если разобраться, не особенно много, но… напоровшись взглядом в одном углу на изящную синюю лодыжку, торчащую из задравшейся штанины ультрамаринового больничного комбинезона, отводишь глаза в другой угол, и там тоже лежит парочка, в домашних халатах, с замерзшими кровяными колтунами на голове.

Жуть…

Живых в больнице не было. А если и были, то никак не проявляли своё присутствие: в больничном дворе и в корпусах стояла мёртвая тишина, только слышно было, как каркают вороны, по-хозяйски разгуливающие по пустым коридорам.

Да, и так же, как в ДК, здесь повсюду тошнотворно воняло жжёными тряпками.

Нинель от всего увиденного буквально выпала в осадок и на какое-то время утратила разум. Все остальные ошарашенно молчали, озираясь по сторонам, а Нинель ходила по вестибюлю хирургии странной походкой, на подгибающихся ногах, временами приседала, как будто собиралась упасть или спрятаться за стул, прикрывала рот ладошкой и, часто-часто качая головой, тихо бормотала:

— Господи… господи, да что ж это такое…

Взгляд у неё был стеклянный, на нас она не реагировала, хватала и ворошила на «посту» какие-то бумажки и всё причитала «господи, господи»…

В общем, вид родной больницы, разгромленной и разбитой, крепко подкосил нашу бравую врачиху. Мне даже показалось в какой-то момент, что она сейчас сойдёт с ума и начнёт вытворять что-то непотребное.

Например, бросаться на всех с ножом.

Серьёзно так показалось, с «эффектом присутствия», до тянущей боли в мышцах шеи и бедер. И не то чтобы я очень впечатлительный, но, сами понимаете, имелись некоторые основания для таких ощущений.

— Это «курки», — негромко, но зловеще пробормотал кто-то из наших мужиков и тут же потащил из-за пазухи здоровенный мясорез, прихваченный на всякий случай. — Больше некому.

Двое других синхронно кивнули, соглашаясь с гипотезой, и тоже обнажили инструментарий — топор и молоток, по-моему, даже тот самый, которым я угощал Коробова.

Иван достал из кармана ПМ (пистолет Макарова), необычно, но ловко дослал патрон, уперев целик в бедро, и негромко скомандовал:

— Не разбредаться, держаться в куче, всем смотреть в оба. И потише: больше слушайте, меньше говорите.