Отыскав глазами Финли и Чэпина, Эштон подошел к их столику. Трактирщик поставил перед ним небольшую кружку горячего, пахнущего специями, ягодного вина.

— От твоих листовок никуда не деться, — с сарказмом заметил Эштон, — ветер носит их по улицам, словно мусор.

Финли усмехнулся.

— Интересно, когда же и ты захочешь найти приют под ветвями «Дерева Свободы»?

— Приют? Мне кажется, что это все больше напоминает пылающий ад, где можно укрыться от холода.

— Но у тебя сердце патриота, — вмешался в разговор Чэпин.

— Скорее всего, здравый смысл. Поэтому я отрицательно отношусь к английской оккупации, но, как трус, не желаю участвовать ни в каких кровопролитиях.

— Ты? Трус? — Финли покачал головой. — Можно ли забыть человека, сунувшего свою голову в петлю, чтобы спасти другого?

— Откуда тебе это известно?

— О проявленном героизме не молчат. К концу лета слухи о твоем поступке распространились по всей колонии.

Эштон совсем не считал себя героем. Разве герой позволил бы спасать себя слабой женщине?

— Нам нужно обсудить с тобой один вопрос. — Финли сразу стал серьезным. — Это касается брата твоей жены.

— Гарри Уинслоу?

— Его нашли. Он арестован.

У Эштона сжались кулаки. Все, что он сделал для Гарри, свелось к нулю.

— О его местонахождении знало не больше четырех человек, и никто бы из нас не выдал его.

— Не знаю, как это произошло, но подозреваю того же английского соглядатая, который пытается разрушить наше сотрудничество с фирмой «Ортале и Си».

— Черт возьми, — пробормотал Эштон. — Значит, парень обречен?

— Не совсем так, — пояснил Чэпин. — Это удивительно, но, кажется, у этого соглядатая есть сердце: он выдал местонахождение Уинслоу при условии, что молодого человека не приговорят к смерти.

Финли согласно кивнул.

— Нам предоставляется возможность обменять его на англичанина. Но вся беда в том, что у нас сейчас нет такого заключенного, которого «красные мундиры» согласились бы выменять на Уинслоу.

Эштон внезапно понял, чего от него хотят, и вино сразу показалось ему горьким.

— И вы хотите, чтобы я добыл вам такого.

— Да. — Финли поднял кружку. — И ты очень удивишься, когда узнаешь, кто намечен.

Бетани быстро изобразила спокойное выражение лица, когда дверь стукнула, и в дом вошел Эштон. Она отложила в сторону крошечную распашонку, которую любовно вышивала весь вечер, ожидая мужа. Огонь в печи разгорелся ярче от порыва ветра, Глэдстоун радостно заскулил, приветствуя хозяина.

— Напрасно ждешь, пора было лечь спать.

Эштон сбросил с плеч плащ, холодный морской воздух разгорячил его щеки, резко обозначив выступающие скулы.

— Уже поздно. Где ты был?

— А зачем тебе знать, где я бываю?

Она отвела взгляд — в течение четырех месяцев ей приходилось терпеть его недоверие, привыкая к боли, но не настолько, чтобы ее не чувствовать.

— А кто запретит мне волноваться о собственном муже?

Он прислонился к серым камням камина, когда-то черным от сажи, а теперь отчищенным до блеска руками Бетани. Она видела, как напряжены его плечи, как устало опущена голова.

— Волнуйся, если нравится, но только избавь от своих вопросов.

Как всегда, он избегал проявления чувств, как будто боясь их. Бетани поднялась со стула, подошла к нему и провела рукой по спине — от ее прикосновения он весь напрягся.

— Поговори со мной, — мягко произнесла она. — Не отворачивайся от меня — я твоя жена.

Он обернулся, его ледяной взгляд заставил ее замолчать.

— Брак строится на доверии и взаимной любви, а мы с тобой поженились по непредвиденной случайности.

— Я люблю тебя, Эштон. Это правда.

— Ты любишь свои девичьи фантазии, некий образ, который создала в своем воображении и не хочешь расстаться с ним. — Взмахом руки он показал на гостиную. — Разве это то, о чем ты мечтала? Семь лет терпеть участь жены крепостного и ютиться в доме, настолько маленьком, что в нем трудно повернуться. На тебя теперь с пренебрежением смотрят люди, которые готовы были чистить твои туфли, и избегают те, кто с замиранием сердца ловил твой взгляд, в надежде получить приглашение на чай. И ты счастлива от этого?